XCV - Завещание - Жан Мелье

ОГЛАВЛЕНИЕ


XCIV. [Моисей и древние пророки не верили в бессмертие души]


XCV

Знаменитый натуралист Плиний, человек очень рассудительный, смеется над этим мнимым бессмертием души: «О душе умершего человека говорят различное, обычно держатся того мнения, что люди после своей кончины возвращаются к тому бытию, в котором они находились до дня своего рождения, что после смерти у тела и души нет больше ощущений, чем было до появления их на свет. Ибо суета и безумие человеческое, — говорит Плиний, — наводят человека на мысль, что он будет еще чем-то после смерти, так что даже в объятиях смерти он льстит себя надеждой на другую жизнь. Одни, — говорит он, — приписывают душе бессмертие; другие говорят, что она преображается, а третьи думают, что люди в преисподней обладают чувством, и поэтому почитают их, они делают богом[1] того, кто оказался не в силах остаться человеком, словно дыхание человека, которое дает ему жизнь, отлично от дыхания животных и словно на этом свете нет вещей, гораздо более долговечных, чем человек, которым однако нисколько не приписывается бессмертие. Но покажите мне, — говорит он, — тело, которое следует материи души, где его мысль? Где его жизнь? Где его слух? Что оно делает? Чем оно занимается? А если у него нет всего этого, что хорошего может иметь душа? Способность видеть? Но куда итти ей? Какая масса душ получилась бы с тех пор, как мир есть мир! Это была бы целая туча теней. Итак, — продолжает он, — все это — грезы малых детей и измышление людей, которым хотелось бы никогда не расставаться с жизнью. А поэтому великая глупость сохранять тела в надежде на их воскресение, как это обещает Демокрит, который впрочем и сам еще не воскрес. Но какое безумие думать, что через смерть можно вступить во вторую жизнь!

Какой покой могут иметь кости, если их души в небесах, а их тени в преисподней! Без сомнения, — говорит Плиний, — это только пустословие; безрассудное верование людей устраняет или разрушает всю приятность главнейшего блага природы, а именно смерти, заставляя дважды умереть того, кто думает о будущей жизни. Ибо если существование является великим благом, то какое удовлетворение может давать мысль об оконченном существовании? О, насколько приятнее и спокойнее чувствовать себя самим собой и черпать свою уверенность из показания опыта о том, чем мы были до своего рождения».

Вот как этот автор говорит о пустом и безумном убеждении некоторых людей о бессмертии своей души.

Мнение о бессмертии души, по словам Цицерона, впервые пущено было в обиход Ферекидом сирийским[2], жившим во времена римского царя Туллия[3]. Другие приписывают это Фалесу, а третьи — еще другим. Эту область человеческого знания, — говорит де-Монтэнь, — трактуют с особой осторожностью и сомнениями. Самые твердые догматики, — говорит он, — принуждены здесь искать убежища под сенью Академии. Никто не знает, что установил по этому вопросу Аристотель и вообще все древние философы, которые трактуют его под влиянием колеблющихся верований. Он скрывается за туманом слов и трудных, неудобопонятных толкований и предоставил своим последователям спорить как по поводу своего мнения, так по поводу самого вопроса. Но удивительно, — говорит Монтэнь[4], — как самые упрямые и убежденные сторонники бессмертия наших душ оказываются совершенно несостоятельными и бессильными установить его своими человеческими силами. Это грезы, — говорил один древний автор, — грезы человека гадающего, а не человека поучающего. Весьма приятную вещь, — говорит Сенека[5], — обещают нам, но не доказывают ее. Было бы слишком долго и, быть может, даже бесполезно приводить здесь в отдельности все мнения древних философов по этому вопросу. Того, что я вам до сих пор сказал, вполне достаточно, чтобы ясно показать вам, что наша душа не духовна и не бессмертна в том смысле, как это разумеют наши картезианцы. И хотя трудно вполне отчетливо понять ее природу и ее действия по отмеченной уже мною выше причине, — мы однако совершенно определенно чувствуем на нас самих внутренне и извне, что мы являемся лишь материей и что самые духовные и тонкие наши мысли находятся лишь в материи нашего мозга и возникают лишь в зависимости от материального строения нашего мозга. Следовательно то, что мы называем нашей душой, не может быть чем-либо иным, как частью самой легкой, самой тонкой и самой нежной материи; эта материя, будучи примешана и известным образом изменена в другой части материи, более грубой, с которой вместе она образует органическое тело, сообщает ему своей непрерывной подвижностью жизнь, движение и чувство.

Все эти положения с очевидностью следуют одно из другого, следовательно ясно и очевидно, что душа не духовна и не бессмертна, а материальна и смертна, как и тело. Если она смертна, как и тело, значит нельзя надеяться на награды и бояться наказаний по окончании этой жизни. Значит, тысяча и тысяча тысяч праведных, непорочных людей никогда не получат награды за свои добродетели; с другой стороны, тысяча и тысяча тысяч злых и отвратительных извергов никогда не будут наказаны за свои злодеяния и омерзительные преступления; ибо изо дня в день тысячи и тысячи злодеев умирают, не получив возмездия за свои преступления, и тысячи и тысячи праведных и непорочных людей умирают, не получив награды за свои добродетели и за свои добрые дела; столько праведных и непорочных людей живут, не получая награды, и столько злых нечестивцев живут, не получая возмездия и наказания. Значит, нет высшей благости для награждения всех праведных и непорочных, и нет высшего правосудия для наказания людей злых. А если нет высшей справедливости и высшей благости, то нет и высшей мудрости и всемогущества. А если нет высшей благости, высшей справедливости, высшей мудрости и высшего могущества, то, значит, нет существа, бесконечно совершенного, и следовательно нет бога, что и требовалось мне доказать и показать. Все эти выводы с очевидностью следуют один из другого, таким образом наглядно доказано в опровержение суеверных богопоклонников, что бога не существует.


[1] Плиний, кн. 7. гл. 54.

[2] Один из мудрецов Греции.

[3] Третий царь римлян.

[4] Ess., р. 521.

[5] Epist. 102.


XCVI. [Неизбежность зла также является доводом против существования бога, который мог бы воспрепятствовать злу]