Глава шестая. Против имущих - Мелье - Б. Ф. Поршнев

ОГЛАВЛЕНИЕ


Глава пятая
Святые и либертины


Глава шестая
Против имущих

Находясь на самых нагорных высотах безупречной литературы и отделанного ума «великого века» французской культуры, Вольтер не мог не сказать, что Мелье пишет стилем извозчичьей лошади. Это барская грубость, но не без резона. «Завещание» Жана Мелье не памятник художественной литературы. Это громоздко и тяжеловесно, как плотницкая работа крестьянских рук. Это растянуто и массивно. Это утомительно и совсем не занятно. Это словно сложено из камней. Из пригнанных друг к другу тяжелых камней мысли, собранных один к одному на протяжении целой жизни.

Вольтер поднес читателю «извлечение» из Мелье. В одном отношении он был прав: чтобы широкие круги, будь то в XVIII веке, будь то в XX, узнали мысли Мелье, необходимо их пересказать. Но в отличие от Вольтера надо передать все стороны его ума; пересказывать, так уж все идеи «Завещания».

И все равно рассказ выйдет нелегким. Если Гегель говорил о себе, что его систему не изложишь ни кратко, ни популярно, ни по-французски, то систему Мелье можно изложить и кратко, и популярно, и на любом языке, но нельзя сделать изящной. Слишком она проста. Да и не надо: кюре из Этрепиньи обращался к читателям не в напудренных париках.

Право же, не занимательно все это. Хотя бы потому, что Жан Мелье не изобретатель, а открыватель, не создатель чего-либо, а скорее смельчак, объявивший, что король гол. Великий скульптор на вопрос, как он творит, ответил: «Беру глыбу камня и удаляю все лишнее». Похоже на это понимал свою работу Мелье, зная притом, что высекает истину топором — пусть этот топор и оказался из самой лучшей, закаленной, звенящей стали.

Его дело было делом народа. Надлежало в целом рассказать народу то, что народ знал по частям или не точно, смутно.

Вы удивляетесь, бедняки, что в вашей жизни так много зла и тягот? А вы попробуйте-ка сложить в уме все как будто разные вещи. Как виноградари в евангельской притче, вы одни несете всю тяжесть полуденного зноя. Вы одни несете много нош. Это не только то ненавистное бремя, которое возлагают на вас ваши главные тираны — короли, государи. Мелье говорит здесь о прямом поводе почти всех извержений огнедышащей народной ярости — о несчетных государственных налогах, прямых и косвенных, вызывающих восстания. Ведь вдобавок к этому ненавистному бремени, обобщает Мелье, вы несете еще бремя всего дворянства, всего духовенства, всего монашества, всего судейства, всех военных, всех откупщиков, всех служащих соляной, табачной монополии, — одним словом, всех трутней и бездельников на свете. Ибо только плодами ваших тяжелых трудов живут все эти люди, живут и все кормящиеся около них слуги.

Как и в начале «Завещания», так и в его конце Мелье настойчиво объясняет, что вся пестрая вереница разнообразнейших персонажей, которые из-за неведомых кулис, откуда-то сверху появляются время от времени перед крестьянином, вся эта галерея внушающих трепетное почтение и столь разнообразно, как в маскараде, разодетых действующих лиц, что все они — одно целое, одни и те же в разных обличиях. Это ваши государи, объясняет Мелье своим будущим деревенским слушателям, своим прихожанам, ваши герцоги, ваши князья, ваши короли; это вместе с тем гордая, надменная родовитая знать, которая живет среди вас, попирая и угнетая вас; все эти чванные чиновники ваших князей и королей, все эти горделивые интенданты и губернаторы городов или провинций, заносчивые сборщики податей или налогов, кичливые откупщики и канцелярские чиновники, надменные прелаты и церковники, епископы, аббаты, монахи, все захватчики доходных мест, все богатые господа, дамы и девицы, которые ничего дурного не делают, кроме как развлекаются и предаются всякого рода приятному времяпрепровождению, в то время как ты, бедный народ, занят день и ночь работой, несешь на себе все тяготы труда в зной и в непогоду, выносишь все бремя государства.

В этом параде есть уже обобщение — широкое обобщение, неожиданное для своего времени. Мало того, в нем уже вложено и отрицание. Раз все они — одно и источник дохода их один, то, как только народ поймет это, — и конец им будет один.

Однако и по отдельности о многих сортах тех, кто живет народным трудом, Мелье сказал ясные и понятные народу слова.

В том числе о дворянах. Собственники земли, сеньоры — самые близкие, находящиеся всегда на виду господа и притеснители.

Мелье нечего разоблачать их, довольно напоминать и называть вещи своими именами. Мало им, что у них земли, вотчины, чудесные усадьбы, что у них еще и почет, — они и у крестьян стараются отнять достояние, то хитростью, то насилием. «Крестьяне всецело являются рабами тех сильных и знатных мира сего, земли которых они обрабатывают или арендуют». Повседневно, говорит он, видим мы притеснения, насилия, несправедливости и грубое обхождение, чем терзают дворяне бедный и простой народ. Они изволят быть недовольными, если им не уступают всего, что они требуют, если перед ними не ползают на коленях. Они требуют в свою пользу разные взносы, требуют, чтобы им отрабатывали барщину, требуют для себя служб, которых, собственно, никто не обязан им оказывать. Самый мелкий дворянчик, самый маленький помещик норовит добиться у народа страха и повиновения, предъявляет всякие несправедливые требования, он обуза для народа, он забирает все, где что можно, смотрит, как бы что урвать то у одних, то у других. И, сказав эти обыкновенные для крестьян истины, Мелье издевается тоже так, как понятно крестьянам: с полным основанием сравнивают этих людей с глистами, ибо, как глист, не переставая, беспокоит и гложет зараженное тело, точно так сеньоры беспокоят, мучат и пожирают массы бедного народа. А ведь эти массы бедняков могли бы быть счастливыми, не будь они жертвой злого глиста! Но они будут несчастными вечно, если раз и навсегда не избавятся от него.

Мужиков запугивают чертом. Кто хуже — черти или знать? Говорят, что дьяволы — самые злые и отвратительные существа, худшие враги людей.

— Но знайте, — восклицает Мелье, — что для вас нет более злых дьяволов и худших врагов, чем родовитые, знатные и имущие: они вас грабят, они вас терзают, они делают вас несчастными! Живописцы напрасно рисуют дьяволов в виде безобразных, противных чудовищ, было бы вернее изображать их в виде великолепных господ, владетельных и благородных, распрекрасных дам и девиц, разнаряженных, напудренных, раздушенных, завитых, блистающих золотом, серебром и драгоценными камнями. Дьяволы, которых изображают проповедники и художники, существуют лишь в воображении, они могут внушить страх только детям, темным людям. А вот эти господа и дамы существуют на самом деле и причиняют они взаправдашнее зло. Поистине у вас нет более могучих и злых супостатов, чем эти имущие, чем эти сильные и знатные мира сего, ибо именно они попирают вас, истязают и делают несчастными.

Итак, говорит Мелье, перед нами поразительное, великое зло: огромное неравенство между имуществами, между положениями людей.

Но земельные сеньоры — это всего лишь номер первый. Кроме них, сколько всяких других, кто живет богато, потому что народ живет бедно.

Духовенство! Какие несчетные доходы выжимает из бедняков церковь — все это огромное множество церковников, бесполезных попов, сонм монсеньеров, аббатов, приоров и каноников, чудовищная масса монахов и монахинь! Мелье насмехается над маскарадами разношерстных монашеских орденов, мужских и женских. Он не пожалел места для перечисления идиотств их внешних отличий, которыми они мозолят глаза людям. Лица духовного звания, говорит Мелье, чуть ли не лучше всех обеспечены доходами и всеми благами жизни: наилучшим жильем и обстановкой, наилучшей обувью и одеждой, наилучшей пищей и лечением. Исключение Мелье делает только для приходских священников и их заместителей, викариев, от которых народ получает хоть малую толику просвещения и наставления в добрых нравах.

Особенно омерзительны монахи: они дают обет бедности и умерщвления плоти, но их монастыри имеют вид господских усадеб или княжеских дворцов, их сады полны цветов, и вкусных плодов, их кухни всегда обильно снабжены всем, что может дать усладу аппетиту — как мясом, так и рыбой, смотря по обстоятельствам и времени года. У монахов повсюду обширные поместья, приносящие им большие доходы. Они получают с большинства приходов богатую десятину. Часто пользуются они сеньориальными правами. В общем собирают обильную жатву, не сеявши, сильно богатеют без всякого труда и могут, ничего не делая, жить в свое удовольствие в приятной благочестивой праздности.

Зная толк во всем этом, Мелье не скупится перед народом на примеры. Обедневшие бенедиктинцы имеют, увы, каких-нибудь сто миллионов золотом годового дохода. Они побогаче белого духовенства. Богатство этого ордена — бездонное и безбрежное море. Мелье перечисляет множество аббатств и их доходы, подвластные им огромные сеньории, многие тысячи селений, усадеб, рент. Нечего сказать, бедняки! Разве обладать и наслаждаться столькими благами и жить среди моря разливанного всяких богатств — значит соблюдать обет бедности? Нет, отвечает Мелье, на таких жирных хлебах они живут за счет труда других. Владея громадными поместьями и богатствами, они не вкладывают своего труда, они живут чужим трудом и от чужого труда. Попросту вырывают они из рук тружеников то, что те зарабатывают, произведя в поте лица своего.

А нищенствующие монахи! Их тридцать четыре ордена, добрых миллион-полтора человек. Это вымогатели. Им ведомы сокровенные тайны попрошайничества. Они заставляют развязывать кошельки всех, у кого что-нибудь есть и не совсем чиста совесть. В результате их храмы — это сокровищницы редкостей и украшений, их ризницы набиты серебром. «Как уж тут, — приводит Мелье слова вольнодумного епископа дю Белле, — среди таких богатств, лежа на кучах золота и хлеба, стенать о голоде, который подводит живот!»

Один гвоздь годнее, чем все, что делает духовенство целой Франции, чем все, что служит им средством получения этих огромных доходов. Один удар лопаты крестьянина, обрабатывающего землю, полезен; удар за ударом — произрастает зерно, кормятся люди. Хороший землепашец, бросает попутно Мелье (заметим это!), своим плугом готовит произрастание такого количества зерна, которое превышает его потребности. Профессия самого последнего ремесленника полезна и повсюду необходима. Даже профессия актеров, флейтистов и скрипачей служит отдыху народа от тяжелого труда, она полезна. Все церковники, вместе взятые, не вырастили и одного зерна.

Рядом с тем, что выжимают из крестьян сеньоры — собственники земли, их господа, налагающие на них всякие повинности, рядом с тем, что выжимают из этих несчастных церковники, Мелье ставит отягощение их государственными налогами и поборами. Пожалуй, этому отведено даже особенно много гнева. Это оскорбляло крестьян. Мелье включил в свой текст целый очерк истории возникновения налогов во Франции, начиная с Филиппа Длинного. Сначала это сборы с подданных, устанавливаемые Штатами; потом доходы с коронных земель; начиная с династии Валуа — подушный налог (талья), соляная монополия и многие другие разорительные сборы. Среди них — добавок к талье — «тальон», так называемый «продовольственный сбор» на содержание солдат и без числа других.

Мелье приводит слова Коммина, министра Людовика XI: король брал у бедных, чтобы давать тем, которые вовсе не нуждались. Мелье продолжает: положение, в котором мы сейчас находимся, несомненно, гораздо хуже, и если уже в то время нищета и бедствия народа вызывали жалость, то теперь население несравненно более обременено, более измучено, чем в 1464 году. Доходы короля превысили объявленные 63 миллиона, куда там, они еще много больше, они, безусловно, перевалили за 80 миллионов. А ведь у короля, как посмотреть, нет и тени права требовать какие-нибудь налоги с населения, придумывать новые и новые, чтобы тратить эти деньги на войны, на чиновников, на раздачи отдельным лицам.

Мелье тут пространно цитирует различных, по его мнению, компетентных авторов — Коммина и Ришелье, «Странствия Телемака» Фенелона и «Турецкого шпиона» Марана, анонимные сочинения «Дух Мазарини» и «Благо Европы в 1694 году». Вся эта литература в обработке Мелье вопиет не только против деспотизма и самовластия королей, но также специально против налогов.

Поистине страшное народное бедствие, в глазах Мелье, налоги, безудержно устанавливаемые, королями. Чего они только не делают, чтобы обладать всем золотом и серебром своих подданных! Под всевозможнейшими пустыми ссылками на мнимую необходимость вводят они во всех подвластных деревнях и городах огромные налоги, затем удваивают, утраивают их, как им вздумается. Чуть что не повседневно — новые поборы, новые указы и приказы короля и его первых чиновников, заставляющие народ доставлять все, что им требуется. По деревням отправляют солдат, чтобы силой принудить народ к уплате и исполнению приказов. На бедное население обрушиваются постой за постоем, взыскание за взысканием; его преследуют, притесняют, попирают; его обирают на все лады.

Массам бедного народа приходится отдавать все, что у них спросят. Ведь спрашивают под страхом разных принудительных мер: продажи имущества за долги, заключения в тюрьму и других насилий и жестокостей. Невыносимость этого рабства и грабежа на каждом шагу усугубляется безжалостностью всей несчетной армии сборщиков податей. Это, по словам Мелье, почти всегда люди заносчивые, от которых бедному населению приходится терпеть грубости, хищничество, плутни, лихоимство, всяческие кривды и несправедливости.

К этому разряду людей, объедающих и обирающих народ, Мелье относит откупщиков податей, «подвальных крыс» контролеров, вынюхивающих имущество, канцелярских чинуш, сборщиков, наконец, бесчисленных плутов, негодяев и мошенников по части соляной и табачной монополий, только и знающих, что колесить по стране в розысках добычи. Все они в восторге, когда удается отнять у кого-нибудь его добро.

Но прямое обложение — это еще полдела. С другой стороны, говорит Мелье, короли устанавливают большие налоги на всякие товары, чтобы получить прибыток со всего, что продается и покупается: они облагают сборами вино и мясо, водку, пиво и масло; они облагают шерсть, полотно и кружева, перец и соль, бумагу и табак, всякого рода съестные припасы; они взимают пошлины за право въезда и выезда; дерут за бракосочетание, крестины, погребение; заставляют платить себе за резьбу на домах, за отхожие места, за дрова и лес, за воды, так что недостает только, чтобы они заставили платить себе за ветер и облака.

В таком королевстве, как Франция, по мнению Мелье, не менее 40 или 50 тысяч человек занимаются обиранием народных масс под предлогом службы королю и взимания для него податей, не считая великого множества насильников солдат, которые под тем же предлогом уж и вовсе грабят и разоряют все, что им попадется под руку.

Мелье приводит данные, что жалованье и доходы 40 тысячам служащих, занятых сбором налогов, уменьшают доходы короля больше чем наполовину, так что из 80 миллионов экю, которые он вырывает каждый год у народа, едва 30 миллионов идут в королевские сундуки. Остальные по дороге прилипают к рукам откупщиков и сборщиков. Выходит, вся эта орава богата тоже не чем иным, как имуществом народа. Если из налогов кое-что пытаются оправдать необходимыми расходами на армию и войны, Мелье с гневом отвергает ничуть не полезные народу разбойничьи войны французских королей.

Перечень «целых разрядов людей», вымогающих у народа его имущество и не приносящих ему никакой пользы, еще не кончен.

Мелье ставит на одну доску «паразитов шпаги и мантии» — дворянство и судейство. К числу вымогателей, отнимающих у народа плоды его рук, он считает нужным отнести массу лиц, которых обычно называют служителями правосудия, но которые в действительности являются скорее слугами беззакония, как, например, члены судов, прокуроры, адвокаты, судебные исполнители, регистраторы, нотариусы. Большинство этих людей на деле стремится лишь к тому, чтобы под предлогом отправления правосудия объедать и обирать народные массы.

Это все? Нет, вот еще масса богатых бездельников, у которых в изобилии или в достаточной мере имеются средства к жизни: обладатели так называемых рент или годовых доходов. Ясно, что они существуют лишь трудом других, раз не занимаются сами никаким трудом, живут в вечной праздности, не имея иных забот и занятий, кроме прогулок, различных игр и развлечений; все их раздумья — только о том, как бы хорошо поспать, вкусно поесть и попить и взять от жизни все мыслимые удовольствия и услады.

Стоит заметить, что, говоря об этих рантьерах, живущих на жирные проценты и поступления со своих богатств, Мелье ни словом не упомянул эксплуататоров капиталистического типа — предпринимателей-мануфактуристов или даже купцов. Конечно же, он знал этот вид богачей, но он не знал, как можно было бы объяснить их богатство присвоением труда народа. А задача его одна: смотри, народ, смотри, мужик, все, чем богаты богатые, прямо отнято ими у тебя!

Он не устает метить и метить всех других, кто отнимает добро у народа. Но, говорит он, не перечислишь все множество другой сволочи, как-то: канцелярские чиновники, ревизоры, стражники-досмотрщики, регистраторы, судебные приставы, сыщики, — все они, словно голодные волки, только ищут, как бы сожрать свою добычу, только и знают, что именем и властью короля грабить и терзать простонародье. Он бичует и множество негодяев обоего пола, избирающих себе ремеслом нищенство и подлое выпрашивание на хлеб насущный, вместо того чтобы заниматься честным трудом, — ибо действительно, кроме вынужденного, существовало и профессиональное нищенство, своего рода паразитическое ремесло.

Какая галерея, какая анфилада — от сокровищницы короля до запрятанной в углу копилки и кубышки самого малого кровососа! Для Мелье это не множество, а единство. Есть одна простая грань: одни работают, другие, как бы многолики они ни были, загребают почти все себе, только в этом и состоит их работа. Пусть в жизни все это сложно, пестро, прикрыто тем или этим. Для того и дан здравый смысл, чтобы сдунуть покровы и обнажить немудреную суть.

Тут нет какого-нибудь сложного открытия, думается Мелье. Это потом XVIII век разделает, вознесет до уровня великих систем и открытий сырые, однако уже все содержащие в себе истины Мелье. «Все люди равны от природы. Они все в равной степени имеют право жить и ступать по земле, в равной степени имеют право на свою естественную свободу и свою долю в земных благах». Последние слова уже слегка смутили бы составителей «Декларации прав человека и гражданина». Но следующие слова — приняли бы их поборники идей равенства, приверженцы Руссо, якобинцы: «...все должны заниматься полезным трудом, чтобы иметь необходимое и полезное для жизни»? Но в этом-то вся простая мысль Мелье. Она режет общество на две половины, из которых одну можно вышвырнуть. Мало того: должно вышвырнуть.

Резюме нехитрого, немудрящего взгляда на окружающую жизнь, на всех этих богатых и бедных, так очевидно: реальная вещь — только труд, что же до богатства, знатности и величия, то это скопления, горы, моря того же самого труда. Мелье обязан объяснить эти простые вещи простому народу. «Сок, который питает все эти гордые, знатные роды, — втолковывает он тем, к кому обращено «Завещание», — это те великие богатства, те огромные доходы, которые они извлекают ежедневно из тяжелого труда ваших рук. Все это изобилие благ и богатств земли — от вас, от вашего мастерства и вашего труда! Этот обильный сок, который они добывают вашими руками, поддерживает их, питает их, дает им жир. Он делает их такими сильными, могущественными, надменными и гордыми.

Но, если, — продолжает Мелье, — вы хотите полностью иссушить их корень, — лишите их только обильного питательного сока, что получают они из ваших рук, от ваших усилий, от ваших трудов. Удержите за собой все эти богатства, все эти блага, которые вы в таком обилии производите в поте лица своего. Удержите их для самих себя и для всех вам подобных. Не давайте ничего из своих богатств этим спесивым тунеядцам, которые не делают ничего полезного. Не давайте ничего из ваших благ монахам и церковникам, которые только бременят без пользы землю. Не давайте ничего из них надменным и спесивым аристократам, которые презирают вас и попирают ногами. Наконец не давайте ничего высокомерным тиранам, которые вас разоряют и угнетают».

Таков рецепт, предлагаемый Мелье: объяснить зло и уничтожить его — это две стороны того же. Давайте наказ своим детям, родным, друзьям, товарищам совершенно отказаться служить тунеядцам. Отлучите их от вашего общества, как до сих пор отлучали людей от церкви. Вы увидите — они скоро иссохнут, как засыхают травы и растения, если корни не могут впитывать соки земли. Вы увидите, что вы вполне можете обходиться без этих ненужных людей, а они-то без вас никоим образом не могут обойтись.

Почти за двести лет до Мелье Ла Боэси надумал, что, если бы все подданные зараз сговорились не вносить и капли налогов королю — тирану, нечем стало бы тому оплатить ни войска для подавления этого сопротивления сразу по всей стране, ни чиновников для выколачивания налогов. И тирания рухнула бы; оказалось бы, что она держалась на добровольном рабстве, — на согласии платить, когда есть возможность не платить.

Мысль Мелье, упорно копавшая, как крот, почву жизни, далеко ушла от этой словно геометрия отвлеченной схемы. Можно сказать, он опирался на теорему Ла Боэси, но знал, как отче наш, что тунеядцы добровольно не сдадутся. Не один раз успеют они дать бой, прежде чем обессилят. Знал, что миром дело не обойдется.

Примечательно, что об экспроприации богатств тунеядцев нигде у Мелье речи нет. Богачи и кровопийцы иссохнут без сока народного труда. Но вот землю у знатных отнимут, это обязательно: просто никто за все эти мнимые наследственные права на землю ничего им впредь не даст и не отработает.

Примечательно еще и другое. Почему в глазах Мелье всякое имущественное неравенство «несправедливо»? Обогнав политическую экономию своего времени, пожалуй, не меньше чем на сто лет, Мелье вывел из наблюдения над жизнью, что всякий доход возникает из труда, а не из капитала и земельной собственности. Богатство и земля — это только кажущиеся источники дохода. Хотя, пишет он об имущих, они владеют очень большими имениями и богатствами, живут-то они все-таки чужим трудом, «в действительности они получают все средства к существованию и все свои богатства только от общества и от чужого труда».

Перед взором Мелье две стороны дела: неравенство положений и неравенство имуществ.

С воодушевлением цитирует он Сенеку, хоть, может быть, и переиначивая несколько на свой лад: мы все равны по рождению и по происхождению, и нет никого среди нас более знатного, чем любой другой, если только он не обладает лучшим умом или большей способностью к добродетелям и наукам. Природа производит всех нас равными и союзниками; поэтому все наименования и титулы королей, князей, монархов, властителей, вельмож, подданных, вассалов, слуг, вольноотпущенников, рабов созданы честолюбием, несправедливостью и тиранией.

Да, это вполне подходит Мелье, вполне отвечает его взгляду.

Неравенство юридическое, неравенство сословий, званий, происхождений ожесточает и распаляет Мелье даже не само по себе, а как практикуемый способ обосновывать права знатных и «лучших» на труд и добро простых. Он называет это пустым и возмутительным основанием для нелепого неравенства, которое знати и сильным мира сего отдает всю власть, все блага, все удовольствия, услады, богатства и даже праздность, а простонародью отводит все самое неприятное и тягостное: зависимость, заботы, невзгоды, тревоги, все труды и все изнурительные работы. Такое неравенство делает простонародье рабами знатных, заставляя сносить их пренебрежение и оскорбления, капризы и помыкания. Но главное, самое главное, — знатность и благородство служат предлогом для присвоения чужого имущества.

Сочувственно цитирует Мелье чьи-то слова: самое презренное и заброшенное, самое жалкое и нищее существо — это французский крестьянин; вся работа его идёт только на важных и знатных особ, а себе едва может он раздобыть хлеб, несмотря на весь свой труд.

Мелье не пожалел многих страниц, чтобы на исторических примерах доказать происхождение всей знати, всех государей от преступных и омерзительных предков, от гнусных злодеев и разбойников. Выходит, тут не на что опираться, нечем хвалиться. С гневной досадой описал он и оскорбительные различия, которые молва, обычай устанавливают между разными семьями: одни имеют репутацию более чистых и благородных, на другие бросают косые взгляды, а третьи прямо-таки называют родами колдунов и ведьм. Семьи норовят обесславить друг друга и даже отказываются заключать между собой браки. Право же, эта межродовая вражда столь же нелепа для оправдания неравенства, как и ссылки на старинные завоевания!

Из всего этого вытекает, что имущественное неравенство куда глубже неравенства происхождения, сословного, фамильного. Все это, как и служение королю или церкви, всего лишь предлог и оправдание в ожесточенной борьбе людей за доходы. Только для того, чтобы быть имущими, то есть перекачивать к себе труд других, неимущих, тунеядцам и нужны все эти внешние предлоги неравенства.

Значит, надо ухватиться за корень, за глубже закопанное зло, за частную собственность.

Ради собственности совершаются все остальные злоупотребления. Кто пролез в дворяне, кто в духовенство, кто в судейские, кто в откупщики, в разные разряды грабителей — все ради нее.

И вот мысль Мелье у самого порога святая святых: непостижимая, незыблемая собственность царила над жизнью и над сознанием. Впрочем, он не проявляет ни трепета, ни колебаний. Святыня уже сильно растеряла веру и уважение в неспокойной шумящей народной толпе. Эта утечка святости успела найти отражение и в умах либертинов разного толка.

«Еще одно зло, принятое и узаконенное во всем мире, заключается в том, что люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли».

Отсюда происходит, что этих благ и богатств каждый стремится получить возможно больше, что одни богаты, другие бедны. Отсюда получается, что самые сильные, хитрые и ловкие, зачастую они же самые злые и недостойные, лучше всех других наделены земельными угодьями и всякими удобствами жизни. Одни всегда живут в достатке и изобилии, среди удовольствия и веселья, ну словно бы в раю, а остальные, напротив, среди тягости, страданий и бедствий нищеты, ну словно бы в аду.

А вот смахнуть бы народу разом всех тунеядцев. Отлучить бы их одним махом.

Мелье думает не о переделе благ, хоть бы и самом крутом, мужицком, черном переделе. Раз в частную собственность — значит карусель начнется сызнова. Рубить надо под корень. Валить надо частную собственность.

Это зло принято и узаконено почти во всем мире, тогда как все должны были бы, объясняет Мелье, владеть благами и богатствами земли сообща, на равных правах. Не только владеть: и пользоваться ими тоже на одинаковом положении и сообща.

Такова единственная мыслимая для Мелье форма действительного и полного равенства. Только; общность имущества и есть равенство.

Когда перед глазами историка находятся канцлер абсолютистской Англии утонченный гуманист Томас Мор или истерзанный инквизицией борец за освобождение Италии еретик Кампанелла, естественно, возникает представление, что идею коммунизма когда-то надо было придумать. Извлечь из разума и воображения, как абстракцию и отлетевшую от земли фантазию. Но ведь другие, как проповедники таборитов, как Мюнцер с анабаптистами, как Уинстенли с диггерами откопали эту руду в недрах самой жизни. Они выплавили и отлили зерна коммунизма в огне революций. Не для неведомого острова — для своей страны.

Жан Мелье не придумал общность имуществ, она для него очевидна. Он открыл не коммунизм, а отсутствие коммунизма. Ничего особенного учреждать не предстоит, надо рушить завал, а за ним — ясные просторы.

Строй, основанный на общности имуществ и общем труде, — это та же самая окружающая его Франция, но только при уничтоженном неравенстве. Вот эти самые деревушки, без числа и краю раскиданные между лесами и полями, по косогорам и рекам; эти самые бурги — крупные орехи среди мелких, местечки, то ли большие села, то ли крохотные города; эти самые городишки, города и огромные городища; эти разноликие края, эти несхожие провинции. Да почему только Франция! Хоть весь свет. Вот так же должны убегать вдаль нивы, как сейчас, и так же цвести яблони и вишни, так же зреть на склонах виноград и ремесленники стучать молотками в мастерских. Церквушки, высящиеся над крышами каждой деревни, никуда не пропадут; но священники будут преподавать прихожанам полезные знания и добрые нравы вместо прежнего вздора, поддерживавшего строй неравенства. Так же будет шуметь чаща леса, только можно будет в ней охотиться не сеньору да его гостям, а простым людям. И не будут крестьяне волочить в красивую усадьбу позорные платежи...

Говоря «сообща», поясняет Мелье, я разумею всех живущих в одной местности или на одной и той же территории. Все мужчины и женщины из одного и того же города или из одного местечка, из одной деревни, одного прихода должны составлять как бы одну семью — видеть друг в друге братьев и сестер. Раз будет отменена частная собственность на плоды земли и труда, все они должны будут, по словам Мелье, жить друг с другом в мире и сообща пользоваться одной и той же или сходной пищей, иметь одинаково хорошие жилища и ночлег, одинаково хорошую одежду и обувь. Приметим: речь идет не об одинаковом, а об одинаково хорошем; не о том, чтобы нарядить всех в одну форму и разливать всем в котелки из одного чана, не об уравниловке, а об отсутствии преимуществ.

Настаивая, что «все люди равны от природы» и «в равной степени имеют право на свою естественную свободу и свою долю в земных благах», Мелье вовсе не предлагает поделить поровну эти блага. С одной стороны, он отмечает необходимость, чтобы «люди установили между собой правильную пропорцию», поскольку и в будущем обществе сохранится известное справедливое и естественное неравенство и подчинение; с другой стороны, земные блага и богатства должны быть не столько разделены, сколько обобщены.

Но суть-то не в потреблении, а в труде. Чтобы плоды труда были общими, не так важно уметь их раздавать, как важно сделать труд обязательным для каждого и составной частицей общего труда. Распределять надо прежде всего не продукты, а мастерство и силы людей. Все должны, по словам Мелье, одинаково заниматься делом, то есть трудом или каким-нибудь другим честным и полезным занятием. Каждый будет трудиться по своей профессии или сообразно тому, что является более необходимым или желательным; сообразно обстоятельствам или временам года; соответственно потребности в тех или иных предметах. Все это, продолжает Мелье, должно происходить под руководством не тех людей, которые норовят властно, тиранически повелевать другими, а только самых мудрых и благонамеренных, стремящихся к поддержанию и развитию народного благосостояния.

Отмена частной собственности и замена ее общей глубоко изменит жизнь людей, изменит и самого человека. Не будет обманов и уловок, дабы что-нибудь выиграть за счет ближнего, не будет судебных процессов, исчезнет зависть. Не будет краж, грабежей и убийств — незачем будет тянуться к чужому кошельку.

По мнению Мелье, с уничтожением частной собственности и неравенства, с установлением общей собственности не останется места для семьи в старом смысле. Юридически оформлять брак, кажется Мелье, будет ни к чему. Женщины и мужчины, когда почувствуют, что им тяжело жить друг без друга, будут соединяться, а когда почувствуют, что тяжело друг с другом, будут свободно расходиться. Тогда не станет несчастных браков, как теперь.

Изменится и положение детей. Они не будут, как ныне, с самого младенчества страдать от нужды, голода и холода. Община будет содержать их, растить и воспитывать. Их станут учить добру и честности. Им начнут преподавать свободные от религии науки и полезные для общества знания. Дети будут вырастать людьми сведущими и добросовестными. Это будут полезные для всех других люди — из них не смогут получиться имущие тунеядцы, деспоты, крючкотворы, попы.

Новый мир представляется Мелье построенным как бы снизу вверх. Общины, союзы соседних общин — все шире... В пределах всей Франции? Нет, почему только Франции, мысль Мелье легко взлетает и выше. Там и сям порой упоминает он «народы всей земли». Но он совсем не прожектер. Пока ему ясно только, что новый строй жизни погиб бы, если не будет царить и внутренний и внешний нерушимый мир. «Все города и другие общины, граничащие друг с другом, должны стараться заключить между собой союз и хранить нерушимым мир и согласие, дабы помогать друг другу в нужде. Ибо без такой взаимности не может быть общественного благосостояния, а большинство людей неизбежно снова окажется в несчастном и жалком положении».

И наконец: каково же будет при этом общее количество труда и благ, среднее количество труда от каждого? Больше или меньше, чем прежде? Мелье видит ясное, как законы физики и математики, решение вопроса.

Никому не придется впредь надрываться на чрезмерной работе, трудиться до упаду. Это вытекает из того, что все будут работать и никто не будет праздным. Вы удивляетесь, бедные люди? Вы спрашиваете, — говорит Мелье, — почему же вам сейчас приходится столько трудиться и столько страдать? Причина очень проста: вы содержите своим трудом бесконечное количество тунеядцев, доставляете все необходимое для их существования и их удовольствий. Если же труд будет распределен между всеми людьми, то с логической необходимостью ваша доля труда сократится. Вы будете жить счастливее, а трудиться меньше.

Это рассуждение представляется Мелье неопровержимым и ясным. После того как он показал, что все баснословные доходы немногих есть забираемый ими чужой труд, остается сделать вывод, что возвращение его трудящимся, да еще возвращение к труду всех праздных, обеспечило бы жизнь «в полном удовлетворении». Словом, если люди «согласились бы жить сообща, работать мирно и дружно на пользу общую», «если бы они мудро распределяли между собой продукты земли и плоды трудов своих и своего производства», «если каждый помогал бы нести тяжесть труда и никто не оставался в праздности», — все могли бы жить вполне обеспеченно.

Такова половина ответа на вопрос. Вторая состоит в положении о безграничной плодоносности природы и производительности человеческого труда. Возможно, мысль эту, зажегшую его, Мелье почерпнул у Фенелона. Он два раза ссылается на одну и ту же речь мудрого Ментора к Телемаку: «Природа сама доставит из своего плодоносного лона с избытком все, что понадобится для безграничного множества людей умеренных и трудолюбивых».

Говоря точнее, у Мелье есть два наблюдения, две конкретные мысли, на которые он опирается. Во-первых, земля почти всегда, за исключением неурожайных лет, дает больше хлеба и других плодов, чем нужно для сытой жизни возделавшего ее человека и ее семьи. Во-вторых, полезный труд производит больше, чем нужно для достатка самого работника и его семьи.

Эти представления очень важны для Мелье, как возможный корректив к его рассуждению о перераспределении между всеми нынешнего объема и сейчас уже подпирающей небеса горы плодов труда и природы. Мало этого окажется? Гору можно сделать еще громаднее. Природа и труд дадут «неисчерпаемое изобилие всех благ».

Не только что люди будут жить лучше и уровень благосостояния всех повысится при отмене частной собственности. Но если захотят, люди смогут жить роскошно. Они смогли бы построить себе превосходные дома, воздвигнуть повсюду дворцы, разбить и насадить прекрасные сады...

Впрочем, Мелье не умел и не хотел смотреть особенно вдаль. Он только с потрясающей силой и честностью ума осмелился видеть то, что у него перед глазами, и мысленно переворачивать это наизнанку.

В заключении «Завещания» Мелье отчеканил несколько заповедей. Одна из них гласит: «Вы будете жалкими и несчастными, вы и ваши потомки, пока вы в ущерб общему благу будете норовить присваивать каждый себе порознь все то, чем следует владеть сообща, и пока вы не пожелаете обратить все в общее достояние в каждом приходе, чтобы всем на общих основаниях пользоваться благами земли и плодами трудов ваших».

Спрашивают: откуда же почерпнул кюре из Этрепиньи идею отрицания частной собственности? Где нашел он истоки и подтверждения мысли о возможности жизни «всех сообща» — без частной собственности?

Конечно, Мелье искал поддержки у разных авторов. Как и Томас Мюнцер, он дорожил тем, что мог призвать на помощь Платона и Овидия. Как табориты, анабаптисты, диггеры, как раньше все средневековые секты и ереси со смутными коммунистическими чаяниями, Мелье, конечно, извлек из священной церковной литературы, из «Деяний апостолов» и творений учителей церкви намеки на жизнь раннехристианских общин без деления благ на твое и мое. Однако ему во всем этом интереснее, что жадность, прокравшаяся в сердца ранних христиан, скоро разрушила эту общность имуществ и восстановила полнейшую рознь между ними.

Что касается авторов-современников, то пытливый взгляд Мелье отыскал крупицы, но поистине только крупицы чего-то вроде возможности отрицания частной собственности у двоих: у Паскаля и Фенелона. Ни тот, ни другой не утописты. В своих раздумьях они лишь скользнули мыслью возле поверхности этого океана чуждых им истин.

У Паскаля Мелье отыскал одну фразу — правда, знаменитую фразу: «Это моя собака; это мое место под солнцем. Так говорили злосчастные сыны человеческие. Вот начало и прообраз узурпации всей земли». По мнению Мелье, эти слова ясно свидетельствуют об отношении Паскаля к первоначальной общности имуществ; «они говорят, что узурпация всей земли и все воспоследовавшие из этого несчастья произошли только оттого, что каждый отдельный человек возжелал присвоить вещи, которые должен был бы оставить общими». Что касается Фенелона, то в «Странствиях Телемака» Мелье с увлечением вычитал вставной эпизод — идиллическое описание вымышленной страны Бетики, где все блага — общие, плоды труда принадлежат всем, нет ни торговли, ни денег. Несколько строчек против собственности мог разыскать Мелье у Марана.

Ясно, что все эти ссылки — лишь попытки подкрепить мысль, но не ее источники. Что же касается утопий XVI—XVII веков — сочинений англичан Мора и Уинстенли, итальянца Кампанеллы и своего соотечественника Верраса, всяческих модных в XVII и XVIII веках романов-путешествий и описаний неиспорченного быта «добрых дикарей» — ничего этого Мелье просто не читал. Очень далеко от его строя мыслей лежали усилия утопистов расписать до деталей строй и жизнь порожденного их фантазией идеального общества.

Спрашивают: может быть, в таком случае Жан Мелье извлек идею отмены частной собственности и введения общей собственности из бытовых пережитков французской деревни? Каждая деревня, каждый приход именовались «общиной» и имели то больше, то меньше черточек хозяйственной общности. Разумеется, и этой опоры не упустил глаз Мелье. Но если он и упоминает об этих остатках общинных отношений с сочувствием, то прибавляет: люди уже почти ничем не владеют сообща, если не говорить о монашеских орденах; что касается приходов или общин мирян, то, если у них и есть немного благ в общем владении, это составляет такую малость, что не стоит и говорить об этом, ибо это почти ничего каждому крестьянину не дает.

Спрашивают: ну откуда же в таком случае взял Мелье такую смелую, такую отвлеченную идею, как уничтожение частной собственности?

Мы уже видели откуда: из частной собственности. Да еще из одинаковости стихийного обращения с ней в ходе народных бунтов. Он только обобщил множество разрядов, видов и форм доходов и имуществ в окружавшей жизни. То, что он унаследовал из книг и культуры XVII века, надо видеть не в отдельных мыслях, а в высоком искусстве мысли. У XVII века, века логики, Жан Мелье взял логику. О сложной жизни простого народа он мыслил, как мыслит и астроном, геометр, механик: логично.

У него получилось уже известное нам обобщение. Оно предельно широко, в этом смысле абстрактно, хоть и передано сочными жизненными красками Рабле.

«В самом деле, посмотрим: что происходит от этого распределения благ и богатств земли в частную собственность для использования их порознь, отдельно от других, как каждому вздумается? Происходит то, что любой старается получить их возможно больше всяческими путями, как хорошими, так и дурными; ибо жадность ненасытна и в ней, как известно, корень всех зол. Оттого и получается, что одни имеют больше, другие меньше, а часто одни забирают себе все, остальным не принадлежит ничего. Одни хорошо питаются, отлично одеваются, имеют превосходное помещение, прекрасную обстановку, спокойный ночлег и добротную обувь, а другие плохо питаются, плохо одеты, живут в плохих помещениях, имеют плохой ночлег и плохо обуты; многие не имеют даже угла, где приклонить голову, обречены изнемогать от голода и коченеть от пронизывающего холода. Оттого одни опиваются и объедаются, роскошествуют, другие мрут с голоду. Оттого у одних почти всегда веселье и радость, другие же всегда в печали и трауре. Оттого одни живут в чести и славе, другие в грубом невежестве и презрении. Оттого одним прямо-таки нечего делать, всего и дела у них, что отдыхать, играть, гулять, спать сколько вздумается, пить и есть всласть да жиреть в приятной праздности, полной неги; другие изнемогают в работе, не имеют отдыха ни днем, ни ночью и кровавым потом обливаются, добывая хлеб свой. Оттого богачи, в случае болезни или какой нужды, получают помощь и уход, любые отрады, утешения, целебные снадобья, какие только доступны человеку, бедняки же покинуты, заброшены, умирают без помощи и лекарств, без утешения в своем горе. Причем часто лишь самое малое расстояние отделяет этот рай от этого ада; подчас лишь ширина улицы или толщина стены...»

Короче, но не менее образно выразил Мелье эту противоположность еще и такими словами: богачи и сильные, мира похищают у бедняков лучшую долю плодов их труда — оставляют им лишь мякину от того доброго зерна, лишь подонки от того доброго вина, которые те производят столькими усилиями, стольким трудом.

Такова противоположность, так кричит контраст черного и белого. Но мало того, эта противоположность и приковывает одну сторону к другой: такая неравномерность, говорит Мелье, не только несправедлива, но она и ненавистна, потому что «ставит массу простонародья в полнейшую зависимость от знатных и богатых».

Вот что стало с единой субстанцией, трудом и с добываемыми им плодами земли. Субстанция раздвоилась. Все виды доходов, все виды имущества и богатства — это одна и та же субстанция, присвоенная кучкой собственников и противостоящая морю трудящейся и неимущей бедноты. Ближайшей логической целью этого обобщения является у Мелье вывод: такой перевернутый вниз головой здравый смысл, такая завершенная и универсальная несправедливость служат доказательством отсутствия христианского бога, — одним из восьми подробных доказательств, составляющих «Завещание» Мелье.

Но отточенное оружие отвлеченной и ясной мысли, которое вольнодумный XVII век вложил в руки сельского кюре, научило не только строить систему доказательств и систему мира. Оно же и атаковало этот мир. «Все перевернуто вверх дном коварством людей, или же бог не есть бог, ибо невероятно, чтобы бог желал терпеть подобное попрание справедливости», — цитирует Мелье некого мыслителя. Мелье разделяет это утверждение на два. Действительно, раз так, бог не есть бог, проще — его нету. А если все перевернуто вверх дном, естественный разум и естественная справедливость требуют перевернуть все обратно.

Оказывается, доходы тех, кто угнетает и разоряет народ, — «общественное воровство». Значит, надо положить конец воровству. Напротив, единственный и настоящий «первородный грех» бедных людей — «это их рождение в бедности, в нужде, в зависимости и под тиранией сильных; надо их освободить от этого отвратительного и проклятого греха».

Поистине это звучит голос самого Разума, который либертины неосторожно раскрепостили, как выпустил джинна из бутылки герой известной арабской сказки.

Это та самая неумолимая логика, которой учили Декарт и Паскаль, Арно и Фонтенель. Раз нечто противоречит разуму, оно должно быть приведено в соответствие ему.

Значит, люди обязаны установить новый порядок — порядок общности, порядок коммунизма. «Надо повсюду установить, — настаивает на этой логике Мелье, — законы и правила, сообразные здравому смыслу, справедливости и естественному равенству. Тогда никому не покажется трудным разумно подчиниться этим законам и правилам, так как разум является общим для всех людей, для всех народов и наций на земле. Они, быть может, ничего больше и не хотят, как следовать правилам здравого рассудка и естественной справедливости. Может быть, в этом было бы и единственное средство объединить все умы людей и прекратить между ними все кровавые, жестокие, пагубные раздоры. И это было бы единственным средством, которое доставило бы повсеместно людям неоценимое богатство мира и неисчерпаемое изобилие всех благ. Сделало бы их вполне счастливыми и довольными жизнью».

О коммунизме в XVIII веке можно было думать еще только вот так. Но для своего времени это было здорово!


Глава седьмая
Против деспотов