Глава седьмая. Против деспотов - Мелье - Б. Ф. Поршнев

ОГЛАВЛЕНИЕ


Глава шестая
Против имущих


Глава седьмая
Против деспотов

Кто и как перевернул вверх ногами естественный порядок жизни людей? Кто и как перевернет его обратно с головы на ноги?

На того, кто осмелился бы выступить против царящих в мире злоупотреблений и извращений, тотчас обрушилась бы грозная волна и снесла бы его. Он бессилен перед ней устоять, говорит Мелье. Точно так же, когда дерзали подняться за справедливость, стряхнуть с себя иго, противиться налогам какая-нибудь провинция, какой-нибудь город, страшная кара настигала их и принуждала стать снова на колени.

Значит, надо обнять умом эту карающую силу. Раз она — защитник царящего устройства, следовательно, она и соучастник его установления некогда раньше. У этой силы целая ярмарка названий, и Мелье примеривает все их, и все они впору: государство, власть, тирания, деспотия, монархия, империя, республика, насилие, политика, правосудие, господство...

Эта могущественная и грозная сила имеет сотни воплощений — от всевластия государя до притеснений, творимых мельчайшим чинушей или мародером-солдатом; до частиц власти, которыми располагали не только аппарат монархии, но и церковники в своих делах и каждый сеньор на своих землях. Все это одно целое, один клубок людей, несправедливо властвующих над себе подобными.

Едины источники и происхождение, говорит Мелье, всех этих гордых титулов и названий: сеньор, государь, король, монарх, властелин; носители их, управляя вами, на деле угнетают вас как тираны. Под предлогом общественного блага они похищают у вас все самое прекрасное; под предлогом божественного происхождения своей власти они заставляют бояться и слушаться себя как богов.

Таково же происхождение любых должностных лиц: государи не имеют возможности сами справляться со всем и самолично господствовать на обширной территории страны; поэтому, по словам Мелье, они всюду сажают своих чиновников, интендантов, губернаторов и множество других ставленников, щедро оплачиваемых ими из чужого кошелька, дабы те блюли их интересы и поддерживали их власть, дабы никто не мог противиться ей и даже не смел, не рискуя собственной гибелью, гласно высказаться против такого самовластия. Нет другой роли у всех правителей в городах и в деревне, у всех интендантов провинций, кроме как исполнять королевские приказы.

Таково же происхождение, говорит Мелье, всех прочих тщеславных титулов: благородный, дворянин, граф и тому подобное; эти люди, которыми кишит земля, словно хищные волки; под предлогом своих прав и власти они угнетают вас, попирают вас, грабят вас, отнимают у вас самое лучшее.

Ну, а суд? Все судьи во Франции, во всех городах от мелких до самых крупных, ведь они не лучше прочих чиновников королевства. Их роль ясна — разбирают тяжбы, слепо подчиняются королевским приказам, не дерзая пикнуть.

Таковы же, говорит Мелье, все военные — командиры, офицеры, солдаты. У них одна задача — поддерживать власть тирана и сурово исполнять его приказы против массы бедного простого народа. Эти люди готовы даже спалить свою собственную родину, если тиран, повелевающий ими, приказал бы им это по своей прихоти или под каким-нибудь пустым предлогом. Они так неразумны, так слепы, что считают за честь и славу целиком — как жалкие рабы — отдавать себя в услужение тирану; во время войны, что ни день, что ни час обязаны они подвергать свою жизнь опасности ради тирана за ничтожную поденную плату.

Что говорить о бесчисленных мельчайших служащих, стражниках и надсмотрщиках, терзающих народ, выполняя любые, даже самые несправедливые, приказы, то описывая и конфискуя имущество, то — еще гнуснее — отправляя людей в тюрьму, чиня насилие, творя расправу, наказывая людей розгами и каторгой, а подчас даже и позорной казнью.

Все это вместе Мелье называет еще и иначе: «тайная система несправедливости». С помощью силы и могущества, с помощью заблуждений и злоупотреблений они сообща устанавливают свою власть так прочно, чтобы держать вас в постоянном плену под гнетом своих тиранических законов. Посредством тайной системы несправедливости князья и сильные мира притесняют, разоряют и тиранят вас, якобы для управления вами и поддержания общественного блага!

В представлении Мелье, все бесчисленные власти представляют собой действительно систему, они не только одинаковы, но едины и все как в одну точку упираются в верховную власть — власть государя, короля. Перед глазами Мелье, конечно, абсолютистская Франция, но в мысли — все государства мира. На всей земле, говорит он, короли и князья в настоящее время — подлинные тираны. Самым жестоким образом тиранят они подчиненные им бедные народы, обременяют их гнетущими законами и обязанностями, позволяют себе все, что заблагорассудится. Государь и тиран — это, по Мелье, одно и то же.

«Однако, несмотря на то, что большинство государей и королей представляют собой в настоящее время лишь гордых и надменных тиранов, а большинство народов является лишь бедными, несчастными рабами под их тираническим игом, никто не решится перечить им, или хоть осуждать их открыто, или порицать их поведение. Напротив, тысячи подлых, низких льстецов, чтобы подслужиться и занять более видное положение, угождают им во всем и стараются даже представить их пороки в виде добродетелей».

О политике Мелье пишет как-то особенно, другими словами, другой палитрой. Сама ненависть здесь имеет у него другой оттенок, другой привкус, другие звуки. Эту ненависть верно назвать гневом. Мелье не изощрен в политике. Насколько близко знает он тяжелую ношу крестьянина и вечные сумерки деревенской жизни, насколько он посвящен в церковные премудрости и святую галиматью, настолько далеко-далеко от него двор и придворные, министры и политика. Но гнев стал его телескопом. Сколько ясного смысла и отчетливого представления! Тут-то, в области политики, Мелье, видимо, не только много прочитал, но и сберег нужнейшие книги. Если не говорить о древней истории, не видно, чтобы Мелье много изучал политическую жизнь разных государств, но политику Франции, французский абсолютизм XVII века он знает. И по лаконичности, отжатости, обнаженности знания очевидно, что оно отсеяно из целой тучи политической пыли. Мелье отлично различает главные контуры и внутренние пружины политики Ришелье, Мазарини, Людовика XIV. Это они — его вергилии в преисподней абсолютизма.

Временами он сдерживает гнев. Временами же гнев взрывается бичующим красноречием. «Никто не пролил столько крови, не был виновником убийства стольких людей, не заставлял вдов и сирот пролить столько слез, не разорил, не опустошил столько городов и провинций, как последний король Людовик XIV, прозванный Великим, — конечно, не за какие-нибудь великие и похвальные деяния, он вовсе не совершил ничего достойного этого имени, а за великие несправедливости, великие хищения, великие захваты, великие опустошения, великое разорение и избиение людей, которые по его вине происходили повсюду». Черная злоба, святая злоба!

Как скальпелем старается Мелье расчленить все резоны тирании — ее показные оправдания, ее скрытые задачи.

И Ришелье и другие политики заверяют, что короли руководствуются единственной целью — общим благом, общественным благом. Мелье нетрудно сорвать эту фальшь. Он, между прочим, легко ловит на противоречии самого Ришелье, неосторожно заявлявшего, что благосостояние располагает народ к мятежам и поэтому народ надо содержать в бедности, если хотят, чтобы он оставался покорным и не стал предпринимать чего-нибудь против властей. Какое уж там общественное благо!

Другой резон, приводимый в оправдание неограниченной власти королей, — это их внешние войны. Многие страницы «Завещания» посвящены ужасам и несправедливости войн. Когда короли, пишет Мелье, вздумают расширять границы своих королевств или своих империй и воевать со своими соседями, чтобы захватить их государства или их провинции под пустыми предлогами, какие взбредут им в голову, и их армиям удается проникнуть во вражескую страну, они дотла разоряют и опустошают все земли, все предают огню и мечу. Это обычные результаты жестокости всех государей и королей, а в особенности, замечает Мелье, последних королей Франции. Бесчестно разрывая договоры и подчиняя соседние страны, Франция, как видно, мчится на всех парусах к превращению во всемирную монархию. Разве это может оправдать тиранию? Ведь эти войны — разбой. Но, мало того, всякая затеянная королем новая война ведется за счет жизни и достояния его подданных, бедного простого народа.

Попутно заметим, что историческая обстановка, в которой жил Мелье, не навела его даже на мысль, что войны могут быть и оборонительными и что это в особенности могло бы быть использовано идеологами абсолютизма, чтобы в глазах народа создать резон всевластью государя. Об этом — ни строчки.

Но, так или иначе, публичные резоны лживы, а фактом является лишь то, что никто, по мнению Мелье, не зашел так далеко в утверждении своей абсолютной власти и не сделал подвластное население таким бедным, рабским, жалким, как последние короли Франции.

Может быть, основанием власти тиранов служит история — наследственные права, права завоевателей, учредителей империй? Мелье отважно бросается в море истории. В особенности много нужных аргументов он нашел у Марана. Если мы рассмотрим происхождение знати и королевской власти, проследим родословную государей и властителей и дойдем до самых начал, то мы обнаружим, что предки тех, которые так много трубят о своей знатности и чванятся ею, были люди кровожадные и жестокие, что это были коварные предатели, нарушители общественного закона, воры, отцеубийцы; одним словом, наиболее древняя знать была сплошь вопиющим злодейством, сочетанием власти и нечестия. Вот что закрепили наследственные права. А то, что называют завоеванием, это, в сущности, самый настоящий разбой. Что представляли собой Ассирийская, Персидская, Македонская и Римская монархии, как не бандитские империи, государства авантюристов и пиратов, у которых единственно сила служила оправданием разбоев? И вот откуда пытаются выводить якобы законные и древние устои современной тирании!

Задумаемся на минуту над этими страстными разоблачениями. Понять ли их так, что Мелье выводит историческое возникновение государственной власти из чисто моральной категории злодейства? Или из чистого насилия, разбоя? Что касается первого, то как бы Мелье ни клеймил злодеяния древней и современной знати, злодеяния всех ее пособников и прихлебателей, в общем-то, по ходу его мысли, не стоять злодейству в качестве причины дурных общественных порядков.

Откуда, вообще говоря, берутся порочные и злые люди? Для Мелье это вовсе не извечное свойство части рода людского и не причина, а как раз результат определенного строя общества. Сами дурные законы и дурное управление, говорит он, уже рождают многих людей порочными и злыми, потому что дают им расти среди роскоши и суетности, знатности и богатства, которые потом эти люди и желают навсегда удержать за собой так же несправедливо, как несправедливо они в них родились и воспитались. Что касается остальных, то те же законы и порядки, можно сказать, толкают их к порочной и дурной жизни, ибо заставляют их рождаться в бедности и нужде, от которых эти люди затем всячески стараются избавиться, в том числе и дурными путями, так как не в силах выпутаться путями справедливыми и законными.

Что касается насилия и разбоя, то не видно, чтобы Мелье в самом деле строил вокруг этого какое-то обобщение. Под его пером это не более как бичующее отрицание моральных качеств, которые по монархической традиции полагалось умиленно приписывать основателям династий и великим завоевателям.

Признаться, нечего и искать у мудреца Мелье исторической точки зрения. У него нет неверного взгляда на происхождение государства, потому что нет никакого. Все научное мышление и XVII и XVIII веков еще строило свои здания, обходясь без идеи развития, разве что у Бюффона пробилось представление об историческом изменении земной коры. В общем идеи развития и у либертинов и у просветителей было не больше, чем до них в богословии. Историю они любили, но как бег на месте, как рябь случайностей и характеров.

У Мелье проступает в зачатке такая логическая структура для охвата судеб человечества: нынешний несправедливый строй отношений между людьми не мог существовать вечно, значит ему предшествовало что-то, что хоть отдаленно сходно с предстоящим справедливым строем. До Мелье такой схемы во Франции, кажется, еще не высказывалось. Век Просвещения в дальнейшем зиждется на ней: это идея восстановления или очищения от людских злоупотреблений естественного права, иными словами, природных основ человека. Однако, по правде сказать, и это еще недалеко от логики богословия: потерянный и возвращенный рай. Но ни малейшего иного историзма у Мелье не заметно. Истоки и резоны тирании, деспотической власти людей над людьми интересуют его не в прошлой, а в нынешней жизни.

Ее подлинный резон состоит в том, что без этой неодолимой силы одни никак не могли бы грабить других. Одни, кто не трудится, не могли бы жить за счет других, кто трудится. Без насилия и притеснения, всюду восходящего к безграничному всевластию короля, простонародье не дало бы бесконечно превращать свой достаток в богатства тунеядцев. При этом тирания не только помогает другим грабить, но и сама для себя тоже грабит почище других: снова, снова, снова Мелье с ужасом и злобой рассказывает о нестерпимой гнусности королевских налогов.

И вообще ярость — помощник его познания тирании. Тут обобщение и отрицание идут об руку.

Но кто же накажет тех, кто наказывает? С каким-то прорвавшимся стенанием, данью иллюзиям своих предшественников, Мелье вдруг взывает: где эти древние императоры, о которых рассказывают, что они предпочитали погибнуть от меча, чем стать тиранами, спасти жизнь одному подданному, нежели истребить тысячу врагов? А раз их не видать, где Бруты и Кассии, где благородные убийцы Калигулы и других древних тиранов? Где былые убийцы французских королей — Жаки Клеманы и Равальяки? Где бессмертные тираноубийцы прошлого? Зачем не живут они в наши дни, чтобы разить и закалывать кинжалами всех этих омерзительных чудовищ, извергов человеческого рода и избавить таким способом массы народные от их тиранов!

Но все это красноречие не всерьез. Это только для запевки. Мелье далеко ушел от французских тираноборцев XVI века, которые так думали. Он-то знает, что уничтожить верховного тирана — это вовсе не уничтожить тиранию: она не только нисходит, как роса, от венценосца к его слугам, но в равной мере, если не больше, как пар, восходит от них снизу вверх и лишь сгущается к тронам стараниями льстецов, усилиями тех, кто ищет в законах короля прикрытия своим злодеяниям.

Дело уже не в тиране, а в системе тирании. Это Голиаф, это Левиафан. Мелье объясняет, почему сам он не станет ни Брутом, ни Равальяком. Я желал бы иметь мышцы и силу Геркулеса, говорит он, и с удовольствием убил бы всех этих гидр заблуждений и несправедливости, причиняющих столько страданий всем народам мира! Он готов бы один взять на себя свершение революции, да еще мировой революции. Но у него нет таких мышц.

И стенание Мелье звучит уже по-другому. Как жаль, что нет в живых тех храбрых писателей и. смелых ораторов, которые в своих писаниях и речах клеймили пороки деспотов, дурное управление! Как жаль, что нет их в наши дни, чтобы гласно, публично сделать деспотов предметом ненависти и презрения всего света и в конце концов поднять все народы на то, чтобы стряхнуть с себя невыносимое иго их владычества! Но, увы, продолжает Мелье не без тайной мысли о себе, их не видно более, этих великих самоотверженных душ, обрекавших себя на смерть ради спасения отечества и предпочитавших благородную смерть тяготившей их своей подлостью жизни. К стыду нашего века, — нет, поправляет Мелье, наших последних веков, — на свете видишь только подлых и жалких рабов непомерного могущества и всевластия тиранов.

Значит, надо суметь призвать народ к низвержению власти общим усилием, помочь ему правдивым словом и умным советом. Один древний автор, по словам Мелье, говорил, что как раз тиран реже всего доживает до старости: люди не поддавались подлости и не давали тиранам слишком долго царствовать. А вот в наше время, продолжает Мелье, не редкость видеть, что тираны живут и царствуют очень подолгу (Мелье имеет в виду Людовика XIV, процарствовавшего семьдесят два года). Люди незаметно свыкались с рабством, объясняет он вслед за Ла Боэси, теперь они так сжились с ним, что даже почти не думают вернуть себе свободу. Им кажется, что рабство есть естественное состояние. Поэтому гордыня тиранов все растет. Деспотический гнет все более и более усиливается.

Надо будить людей! Мелье хотел бы, говорит он, иметь силу голоса, чтоб его слышали по всей Франции, даже по всей земле, и кричать во всю силу: люди, вы — безумцы! Он открыл бы им эту тайную систему несправедливости, которая повсюду делает их жалкими и несчастными, которая в грядущих веках будет стыдом и позором для их дней. «Вы будете оставаться жалкими и несчастными, вы и ваши потомки, пока будете терпеть господство властителей и королей!» — такова одна из выбитых им для людей заповедей.

Вот гремящий голос революционной пропаганды Мелье: «Постарайтесь объединиться, сколько вас есть, вы и вам подобные, чтобы окончательно стряхнуть с себя иго тиранического господства ваших властителей и королей. Ниспровергните повсюду эти троны несправедливости и нечестия, размозжите все эти коронованные головы, сбейте гордость и спесь со всех ваших деспотов и уже не допускайте, чтоб когда-либо они царствовали над вами».

Кто писал что-нибудь подобное во Франции до Марата?

Мелье задолго до Марата почти безжалостен к народу, он бичует его за нерешительность, за то, что все еще нет, так долго нет этой рвущей цепи рабства революции угнетенных масс. Он не прощает им, что они «трусливо оставляют тиранов так долго в живых». Что они «не смеют в полный голос возмущаться своим королем или его министрами». Что у них «нет мужества объединиться и стряхнуть с себя общими усилиями тираническое иго». Он поучает их: «Никакая ненависть, никакое отвращение не чрезмерны по отношению к людям, которые являются виновниками стольких зол и повсеместно давят других».

Таково полыхающее знамя «Завещания». Оно насквозь напоено революционным гимнам, будущим топотом миллионов ног, песней миллионов глоток призванного восстать народа. Вольтер не в шутку назвал это сочинение «слишком бунтовщическим». Вольтер — насмешник, либертин, приятель монархов. Мелье — революционный демократ.

У теории грядущей народной революции Жана Мелье два источника.

Главный источник — опыт восстаний крестьянства и городской бедноты, их борьбы с властями и войсками, местными и централизованными, с администрацией и правительством. Но наличный опыт французов показывал все-таки лишь разрозненные и лишь побежденные мятежные пробы.

Вот на этот раз Мелье действительно помогает опыт всемирной истории. Правда, ни разу в своем произведении он не ссылается на самую близкую по времени из великих революций — на Английскую революцию XVII века. Может быть, потому, что в его глазах она относится к потерпевшим поражение? Или по той же неведомой нам причине, по которой мы не находим у него ни слова и ни намека на английскую философию XVII века, казалось бы столь ему полезную и подчас близкую? Но с полной смелостью он предлагает следовать примеру двух других великих восстаний целых народов, приведших к победе. Учитесь у голландцев, призывает он, которые так геройски стряхнули с себя невыносимое иго тирании испанцев в лице герцога Альбы. Посмотрите на швейцарцев, которые тоже геройски стряхнули с себя тиранию жестокого правления ставленников австрийских герцогов в своей стране. У вас, французы, не меньше основания сделать то же в отношении своих властителей и государей и всех тех, кто вами правит и тиранит вас их именем и властью!

Наконец додумать идею революции опять-таки помогла Мелье не раз заглядывавшая и в эту бездну хоть одним глазом вольная мысль XVII века.

Вот, например, цитируемое Мелье обобщение и предвидение, принадлежащие любимому им автору книги «Дух Мазарини». Описывая отчаянное положение Французского королевства, этот автор весьма вольно предостерегал Людовика XIV: пусть он не начинает новых войн, пусть не тиранит более свой бедный народ, пусть предоставит всем почетную свободу, — «иначе придется ожидать великих революций в его королевстве». Особенно притесняемое, нищее, презираемое сословие во Франции, как показывает этот автор, — крестьяне; «эти притеснения заставляют их желать революции в способе управления, в надежде, что их положение станет лучше».

Если мысль об опасности революции отдаленно маячит уже в «Политическом завещании» Ришелье, то щедрый комментарий к ней Мелье нашел в другой своей любимой книге — «Благо Европы в 1694 году». Полагая, что Ришелье намеревался перестроить Французскую монархию по образцу Оттоманской, как самой устойчивой и не перестававшей расширяться, автор замечал, что, с другой стороны, Ришелье и опасался, как бы не получились «слишком опасные крайности, могущие привести к революции». И эти слова процитировал внимательный Мелье. Как отбивают косу, каждый удар чужой мысли оттачивал его собственную.

Но, пожалуй, больше всего мыслей, близких своим и по этому вопросу, он повстречал все у того же глубоко ему чуждого архиепископа Камбрэйского Фенелона. В личине мудрого Ментора тот провез дофина в образе Телемака по многим вымышленным странам выдуманной древности. Главная задача этого путешествия — показать дофину все вообразимые обстоятельства, приводящие к крушению государств, к утере государями своих престолов. Долг воспитателя наследника французского престола Фенелон видел в том, чтоб со всей откровенностью рассказать ему об искусстве политики. Все случаи падения государств, которые довелось наблюдать Телемаку во время странствий и которые комментировал ему неотлучный Ментор, в самом конечном счете сводятся к тому, что государей свергают подданные.

Льстецы вроде Ришелье говорят королям: «Если вы сделаете население вполне довольным, оно перестанет работать, зазнается, потеряет покорность и будет всегда готово поднять восстание; только нищета и слабость делают людей податливыми». На это Ментор отвечает: какая дикая политика! Источником мятежей являются честолюбие вельмож, обилие больших и малых паразитов, жестокосердие и надменность королей, неспособных уследить за назреванием смут. Вот, говорит Ментор, причины отчаяния притесняемых народов, причины их восстаний, а вовсе не то, что вы позволите земледельцам мирно есть хлеб свой, добытый в поте лица. Когда народ отягощен невыносимыми вымогательствами жадных и гордых правителей, всегда можно опасаться восстания.

Кстати, для полного контраста Фенелону и потребовалось придумать примеры таких счастливых стран, где правителям нечего было бы трепетать перед революцией, так как у народа нет ни малейших причин для, недовольства — Саленту и Бетику. Чистое логическое упражнение родило социальную утопию как альтернативу свержения власти. Мелье внимательно вчитался и в то и в другое.

Но собственная мысль Мелье рвется дальше неустрашимо и прямолинейно. Почему же нет народной революции? Почему еще не свергает она тиранов? Что мешает?

Непосредственное, ближайшее, ужаснейшее препятствие Мелье указывает на первых же страницах «Завещания» и опять, опять до самых последних страниц обдумывает, разбирает, старается убрать его. Это разобщенность народа, раскол его, распри, взаимное недоверие. А условие победы — во что бы то ни стало выступить всем сообща. Например, так дружно и так единодушно, как некогда швейцарцы или голландцы.

«Вас губит в этих случаях то, — объясняет Мелье простому люду Франции, — что вы друг друга обессиливаете, выступая друг против друга в таких обстоятельствах, в каких швейцарцы и голландцы действовали сообща. Вы разобщены, вместо того чтобы, как они, бороться дружно за одно дело».

Эта мысль о единении и сплочении народа как первом условии революции глубоко овладела умом Мелье. Он, видимо, много ее обдумывал. Это он должен, во что бы то ни стало объяснить и внушить своим посмертным слушателям и читателям. Если у вас мужественное сердце и если вы желаете освободиться от своих зол, то стряхните с себя окончательно иго тех, кто вас угнетает! По дружному соглашению стряхните с себя иго тирании и суеверия! С общего согласия отвергните всех тиранов, попов, монахов! Ваше освобождение будет зависеть только от вас, если вы сумеете все столковаться друг с другом. Ведь подумайте, есть у вас и средства и силы, чтобы освободиться и, если захотите, самих своих тиранов превратить в рабов. Ибо ваши тираны, хоть кажутся могущественными и страшными, не могут иметь власти над вами без вас самих: все их величие, богатство, могущество, все их силы — только от вас. Ваши дети, родственники, товарищи и друзья служат им и в армии и в гражданских должностях. Что могли бы тираны сделать без них, следовательно, без вас? Они пользуются вашими собственными силами против вас самих, чтобы всех, сколько вас есть, сделать своими рабами. Руками одних они уничтожают других, когда город или провинция пробуют стряхнуть их иго. Но тираны были бы быстро сметены, если бы все провинции, все города, весь народ сговорились между собой и пришли к единодушию в желании освободиться от рабства. Объединись же, народ, если есть у тебя здравый ум! Объединитесь все, если есть у вас мужество освободиться от своих общих страданий!

Приметим попутно, что и тут снова одна субстанция, но как бы разорвавшаяся и противостоящая сама себе: у власти, обращенной против подданных, нет иной силы, кроме силы самих подданных. Следовательно, она опирается на их раскол.

Что же разобщает, разъединяет народ? Все, все от специальных уловок правителей до самих условий жизни, основанной на частной собственности. Мелье исследует эти приемы и эти причины.

Вот, например, споры, вот, например, смуты и рознь в любом приходе по поводу раскладки всяческих поборов. Мелье говорит о вещах, близко ему знакомых: люди ссорятся, враждуют, спорят, каждый жалуется, что чрезмерно обложен сравнительно с соседом, который, мол, богаче его, а платить будет, пожалуй, меньше его. И когда они так осыпают друг друга тысячей упреков и проклятий, им не приходит в голову объединиться и общими усилиями пойти против короля и его министров, стряхнуть их иго. Ведь здесь и лежит источник их смут и взаимной вражды. Но они скорее готовы передушить друг друга.

Частная собственность породила не только столкновения всех личных интересов, но и весь строй жизни, разобщающий людей. В будущих коммунах, говорит Мелье, все дети получали бы одинаковое воспитание, поэтому легко было бы заставить их хотеть одного и того же добра, сделать их всех способными с пользой служить своему отечеству. Это было бы очень благотворно для общества. Тогда они смогут беззаветно и единодушно стремиться к общему благу. Но это будет после революции. А сейчас разнородное воспитание, образование и образ жизни вызывают в людях чувство отчуждения; создают различия в характерах, мнениях, настроениях. Соответственно люди не могут мирно ужиться, между ними раздоры, не могут они единодушно стремиться к общему благу.

Столько подчинения и зависимости между людьми, столько зависти и коварства даже среди самых близких родственников, что один не может положиться на другого. Кажется, что невозможно что бы то ни было предпринять, не подвергаясь опасности быть кем-нибудь преданным, открытым. В таком чреватом последствиями деле, как попытка добиться преобразования столь дурного правительства, не безопасно довериться даже другу, даже брату.

И в этих словах Мелье как будто слышится отголосок его личного опыта. Пробовал ли он открыться? Искал ли кому довериться? Иными словами, пытался ли начать хоть с малого, или возносил свой голос лишь в целом к огромному, отвлеченному народу?

А это относится и к теории: раз народ разобщен интересами и частными целями, что же, безнадежно ждать его сплочения против деспотов? Нет, конечно, Мелье лишь обнажил препятствия, но это не все. Бесконечно трудно было, может быть, даже труднее всего было пробиваться мысли этого сына крестьян и пастыря крестьян к тому, что мы теперь называем «организация».

На некоторых страницах «Завещания» сквозит эта мысль — полускрытая мечта об образовании сначала некоего «союза» из тех, кто уже частично видит заблуждения и злоупотребления, кому нужно лишь немного добавить просвещения, чтобы глаза их вполне открылись. «Но еще больше, — продолжает Мелье, — нуждаются они в том, чтобы им пособили, особенно в крепком союзе, особенно в тесном взаимопонимании между собой по поводу освобождения от тиранической власти сильных мира сего. И к этому крепкому союзу, основанному на взаимопонимании, надо будет их призывать». Как же достигнуть взаимопонимания? Сегодня мы назвали бы это нелегальной, подпольной устной и письменной пропагандой: «Начните с тайного сообщения друг другу своих мнений и требований. Распространяйте повсюду с наивозможной ловкостью писания вроде, например, вот этого...» Мелье имеет в виду свое сочинение. Я написал его, говорит он в другом месте, дабы помочь вам, «если вы готовы войти в соглашение друг с другом».

Вот так, снизу будет крепнуть и шириться соглашение, союз. Мелье призывает: поддерживайте друг друга в этом справедливом и необходимом деле, которое касается общего интереса всего народа! Конкретнее же о путях организации и пропаганды, вероятно, не знал и сам Мелье. А если и знал, писать об этом, хотя и намеком, значило бы предать других. Вспомним, что даже того из соседних кюре, в руки которого должен был попасть третий экземпляр рукописи «Завещания», Мелье обозначил лишь буквой «Д», да и направил его не прямо, а в город Мезьер, пользовавшемуся его доверием господину Леру, который, может быть, один только и знал, кто такой «Д»; со слов Леру ныне мы можем, по-видимому, восстановить, что это был кюре Делаво из деревни Бальзикур; последнему, то есть кюре «Д», приложенное письмо, в свою очередь, препоручает ознакомить с «Завещанием» других собратьев...

Представлял ли Мелье себе революцию как дело одних бедняков деревни и города, как восстание низов против всех прочих без изъятия?

Он не был стратегом и тактиком революции. Она была еще в дымке. Да такая, как мечталось Мелье, и вообще не могла свершиться. Крестьянская масса, хотя бы и сопутствуемая городским плебейством, не открывает новую главу истории. Но Мелье размышлял о том, как уменьшить круг ее противников, более того, как увеличить круг ее союзников.

Отважные и неожиданные взгляды высказал он по этому поводу в предсмертном письме. Оно адресовано грамотным читателям — низшему духовенству, низшему судейству. Нельзя ли привлечь на сторону народа этот обширнейший слой людей? Мелье видит, что они равно могут быть и очень вредны и очень полезны в революции.

Этого союзника надо поставить лицом к лицу перед грядущей революцией, даже напугать ею. Мелье так и начинает: посмотрите, как возросла тирания наших королей и до какой степени она усилилась со времен правления Карла VII, когда она уже, по словам Коммина, вызывала жалость к народу, и до наших дней: А если это будет продолжаться? Народу нечем будет поддерживать жалкое существование, и он, наконец, будет вынужден восстать. Он станет действовать как действуют побежденные, которые находят спасение только в отчаянии — в этом последнем прибежище несчастных.

Дальше следует своеобразное утешение: низшему духовенству, мелким сельским попам при этом не так высоко и не так больно будет падать, как большой знати. Вы, господа, успокаивает их Мелье, не должны опасаться этой неприятности, ибо когда произойдет указанная перемена, то ваше падение, если и произойдет, то не с большой высоты и потому вовсе не будет таким сильным, как падение тех господ, о которых я выше говорил и которые изрядно расшибутся.

Мелье пылко убеждает этот средний слой принять сторону народа. «Если можете, господа, — втолковывает он им, — доставьте эту радость народу, ведь люди из народа — это не только ваша паства, они ведь к тому же ваши родные и близкие, они ваши союзники и друзья, они ваши соотечественники и кормильцы».

Понимая, что этих аргументов недостаточно, Мелье приводит и более прозаические. Если, противодействуя революции, придется падать, хоть и невысоко, то, содействуя ей, можно занять при новом строе весьма неплохое место: служить учителями и воспитателями. «Во всех республиках (заметим: будущий строй — республиканский!) и во всех хорошо устроенных общинах всегда нужны разумные и просвещенные люди для обучения других естественным наукам и для полного искоренения заблуждений и суеверий». Иначе говоря, стоит захотеть, и вы будете очень пригодны для честной полезной работы при новом строе.

С тем же обращается Мелье и к другой прослойке: «Господа судьи и другие государственные служащие также не должны нисколько противодействовать ниспровержению заблуждений, наоборот, они должны охотно принять в нем участие; они сами должны быть рады освободиться, как и другие, от ига тиранического господства сильных мира сего».

Мелье понимает, что этим господам претит самая мысль об участии в вооруженном мятеже, и тут он подносит им самый неожиданный довод: вам и не пришлось бы для этого взяться за оружие. Имеет ли Мелье в виду победу народа без вооруженной борьбы, если на его сторону станет весь низший государственный и церковный аппарат, или он только предлагает этим союзникам своеобразную привилегию в будущей революции, облегчающую им решение? Он ограничивается словами, что эти союзники больше сделают мирным путем, при помощи своих друзей, советов и ученых трудов, чем достигли бы насильственно посредством оружия.

Словом, Мелье зовет эти слои «решительно принять сторону народа». Он пламенно убеждает тогдашнюю интеллигенцию помочь народу совершить его великое дело: «Присоединяйтесь же к нему, чтобы освободить его и освободить себя самих от всякого рабства. Доставьте ему эту радость, это наибольшее благо, какое вы могли бы когда-либо оказать ему».

Но главную силу, главный пафос, фасад своей проповеди революции Мелье обращает, конечно, к основному герою драмы — к народу. Вот еще отрывки со скрижали заповедей Жана Мелье: «Вы будете оставаться жалкими и несчастными, вы и ваши потомки, пока не достигнете единодушия и не выступите смело за избавление от рабства, в котором вы все пребываете». «Вы будете вечно жалкими и несчастными, вы и ваши потомки, пока будете терпеть господство тиранов над собой». Да не будет другой веры,— взывает Мелье, — кроме сохранения мира и доброго согласия среди вас, кроме стремления охранить народную свободу, кроме решимости окончательно уничтожить тиранов.

Если вы умны, твердит он, отложите прочь все чувства ненависти и личной вражды, а обратите ненависть, обратите весь гнев свой против общих врагов — этих надменных знатных деспотов, что делают вас жалкими и не дают вам пользоваться лучшими плодами трудов ваших. Объединитесь все в единодушной решимости освободиться от этого ненавистного и омерзительного ярма!

Откроем, наконец, и последнюю страницу «Завещания». С нее звучат все те же раскаты львиного зова. К ним только прибавляется тут нота предсмертного прощания. Разумные люди, влиятельные ученые, писатели, красноречивые ораторы после него разовьют и разберут эту тему, пишет Мелье. «Они сделают это несравненно лучше меня. Ревность к справедливости и истине, ревность к общественному благу и всеобщему освобождению стонущего под ярмом народа должна побудить их к этому. Они обязаны беспрестанно изобличать, осуждать, преследовать и сокрушать все возмутительные заблуждения и все возмутительные тирании, о которых я говорил, пока не сметут и уничтожат полностью их все. Да погибнут все злодеи, да погибнут все тираны, да будут они посрамлены в своей гордыне!»

Вот как оно звучит — фортиссимо финального аккорда. И только, отщепившись от него, протягивается еще немного дальше одинокий, стынущий, затихающий звук: это сделают другие, а обо мне теперь пусть говорят что угодно, мертвые не принимают участия в том, что происходит в мире, — они ничто...

Анархистские издательства и сочинители давно уже, едва откопав Мелье, как вурдалаки, вцепились в него. Широко пошла басня о Мелье как предтече анархизма.

Поэтому задержимся еще на минуту и уточним, как же представлял себе Мелье дело революции. Сметет, стряхнет она нынешние власти, и все? Нет, мысль Мелье не могла остановиться на этом рубеже, ибо ведь сама революция была в его глазах лишь средством установления нового строя жизни — без частной собственности, угнетения. Именно потому, что он не склонен что-либо отвлеченное предлагать в качестве рецептов этому будущему строю, не склонен вообще хоть слегка оторваться от жизненной обыкновенности, от лиц, одежд и чуть ли не колокольного звона Этрепиньи и других подобных приходов, Мелье не склонен и к такой мыслительной акробатике, как жизнь без управления, для которой он не видел даже малого семени в окружающей действительности.

Несчетное число раз, нередко мимоходом, Мелье упоминает и о мудрых людях, которые будут руководить в общине справедливым распределением труда и плодов, и о честных, противоположных тирании, правительствах, которые не на словах, а на деле будут руководствоваться только и исключительно благом народа. «Низвергните, — пишет, например, Мелье, — всех гордых и высокомерных тиранов с их трона и посадите на их место добросовестных, кротких, умных и дальновидных правителей, чтобы они управляли вами мягко и поддерживали для вашего счастья мир и справедливость в вашей среде».

В самом деле, ведь в глазах Мелье не тирания причина общественного строя, основанного на частной собственности и на противоположности богатства и труда, а наоборот. Значит, с устранением этого противоестественного строя нет логических оснований предвидеть превращение служащих народу правителей в деспотов, попирающих его.

Мелье и не думал разрабатывать вопросы: кто и как будет выбирать и эти правительства и организаторов жизни общины. Ему достаточно сказать, что управители будут выдвигаться из числа людей способных и отправлять правосудие и неусыпно блюсти общественное достояние, спокойствие, мир и в то же время из числа таких, которым люди захотят повиноваться — добросовестно и безоговорочно. Для хорошего управления не нужны непомерное чванство и напыщенная спесь властелинов и королей. Добросовестные управители, пишет Мелье, способны без всего этого управлять народами, они могут установить хорошие законы и издать хорошие правила. «Более умные, — пишет Мелье, — должны управлять другими, они должны установить добрые законы и издавать распоряжения, направленные всегда, — во всяком случае, сообразно условиям времени, места и обстоятельствам, — к преуспеянию и соблюдению общественного блага».

Единственная деталь, которую счел нужным предусмотреть Мелье в вопросе о выборе будущих управителей и руководителей народа: возраст. Ссылаясь на ветхозаветного Иова, Мелье заявляет, что мудрость и предусмотрительность приобретаются лишь по истечении долгого времени. Стало быть, говорит Мелье, для мудрого управления народами ставить надо не только людей не порочных и не злых, но лиц пожилых, преисполненных мудрости и предусмотрительности, а не безумных юнцов, безрассудных молокососов и гордецов, тем более уж не малых детей, каких посылает сейчас на трон случайность рождения.

Но это все же частность. Важно рассеять вздорную легенду, будто Мелье мыслил революцию не иначе, как в форме уничтожения всякой власти. Он был за ту власть, к которой ведет революция: за власть людей, поставленных народом и служащих народу.


Глава восьмая
Против богов