Глава девятая. Биография Мелье начинается - Мелье - Б. Ф. Поршнев

ОГЛАВЛЕНИЕ


Глава восьмая
Против богов


Глава девятая
Биография Мелье начинается

Из трех экземпляров огромной рукописи, собственноручно перебеленных Мелье, два канули в Лету. Один все же оставил потомство — почти чудом. Автор был уже ничто, пользуясь его собственным выражением, а сочинение вело борьбу за существование как нечто, как живой организм. Подобно некоторым видам подобно иным микробам, оно вторглось в окружающую среду и принялось плодовито размножаться. Господин Леру, хоть и проживал в Мезьере, был адвокатом и прокурором парижского парламента. Это значит, что он был довольно большой персоной в юридическом мире. После скандала, связанного с версией о самоубийстве Мелье, Леру, конечно, уже не помышлял прямо выполнить волю покойного. К кюре соседних приходов рукопись и сопроводительное письмо не попали. Есть упоминание, будто Леру зачем-то передал этот обернутый в плотную серую бумагу объемистый манускрипт, почти в четыреста страниц, в ратушу (муниципалитет) города Мезьера. Это малоправдоподобно или могло быть только коротким маневром на юридической шахматной доске. Вероятнее, что в создавшихся обстоятельствах Леру поспешил укрыть рукопись, драгоценность которой он понимал, как можно дальше и надежнее от разъяренных глаз и рук местных церковных властей и местной администрации. Шанс на спасение рукописи от прямого уничтожения состоял в том, чтобы отвезти ее в столицу, передать сразу на самые высокие этажи судебной машины Франции.

Так он и сделал. Либо он сам был вхож, либо имел кого-то, перед кем открывались двери в высокий министерский кабинет. Во всяком случае, уже очень скоро рукопись Жана Мелье была представлена на рассмотрение хранителя печатей Франции Жермен-Луи де Шовлена. Это был один из виднейших государственных деятелей и восходящая, хотя позже и погашенная, звезда в правление кардинала Флери при Людовике XV. В качестве хранителя печатей Шовлен был шефом правосудия, то есть, по-современному говоря, министром юстиции Франции. Со времени его давнего предшественника, канцлера Пьера Сегье, повелось, что на этом посту находились люди не только умные, без чего невозможно было бы управляться с этим ропщущим необразованным народом Франции, но и причастные к кругам Академии — к литературе и наукам. Просвещенные умы были достаточно разъедены либертинством; Шовлен, видимо не упустил такого экстравагантного и острого блюда, как антиправительственный и антицерковный трактат деревенского кюре из Шампани. От него рукопись Мелье перекочевала к члену Академии надписей графу де Келюсу, большому знатоку древностей и в то же время подлинному сыну своего вольнодумного века и своей эмансипированной матери, маркизы де Келюс, написавшей весьма вольные «Воспоминания» о дворе Людовика XIV. Граф де Келюс оценил сенсационность попавшего в его руки сокровища: он приказал или разрешил сделать несколько копий с рукописи Жана Мелье.

Так бацилла проникла в тело.

Считают, что в первый же год после смерти Мелье списки «Завещания» появились и продавались в столице. В ближайшие годы это уже был «бестселлер». Жан Мелье победил. Нокаут в первом раунде. Перед ним расступились. Он захватил и покорил умы. Это был тот сокрушающий удар, которого не мог не ждать со всем нетерпением затянувшийся век безверия и незавершенной логики. Тот мессия, которого уже недоставало сил ждать. Тот восход солнца, от которого вдруг слепнут после медленного рассвета. Выше приведены слова Тирио, сообщавшего Вольтеру из самой гущи парижских философских салонов: явился в мир великий наш, отечественный, французский философ, не менее великий, чем иноземный властитель дум Локк. Так говорили в Париже, боготворившем англичан и ждавшем света оттуда.

Но Локк с его скрытым пороком — дуализмом не мог быть этим светилом. Известный французский историк литературы Гюстав Лансон указал гораздо более глубокую философскую основу триумфа Мелье: «Завещание» является курсом спинозизма, каким он мог выступить в своем развитии между 1700 и 1730 годами. Это был именно не тот спинозизм, что в «Этике» Спинозы, а нечто выросшее из него дальше. Значит, говоря иными словами, перед французским читателем вдруг оказалась самая передовая, самая последовательная философия во всей предшествовавшей истории философии! Было отчего захлебнуться! Было отчего сходить с ума лучшим головам тех лет!

Вторая половина 30-х годов была триумфальным шествием Мелье. Один архивный экземпляр «Извлечения» из Мелье, датированного 1742 годом, хранит на себе обращение к читателям, где Мелье представлен им как новый мессия. Предтечами его названы Монтень, Спиноза и Бейль. Этот явившийся, наконец, мессия противопоставлен тут трем лжемессиям, приходившим прежде, — Моисею, Христу и Магомету. Здесь содержится намек на циркулировавшее спинозистское сочинение «Три самозванца». Но Мелье предстает не только как продолжатель и завершитель материализма Спинозы. То же обращение к читателям дает понять, что философию Мелье выводили прежде всего из французских корней. Этот мессия — торжество Франции. Его явление — отстранение английской философии на задний план.

Мало того, не одной философией победил Мелье. По словам того же Лансона, Мелье в 1729 году предвосхищает дух речей 1793 года, то есть дух якобинства. Лансон называет творение Мелье «предвосхищенной карманьолой».

До Великой революции лежала еще долгая дорога, а ее голос уже раздался, да так, что от него можно было оглохнуть. Голос сельского петуха, возвещающего еще в потемках будущую зарю? Не совсем так, потому что Мелье возвестил нечто большее, чем сама революция, чем само якобинство: его время придет только после трагического надлома революции, когда огромное багровое солнце опустится к горизонту, в эпоху бессмертных «равных», пытавшихся новой революцией спасти тонущий корабль. Как же должен был потрясать в 30-х годах этот автор, распахнувший занавес не в завтра, а в послезавтра. Его и не понимали и признавали мессией, дрожали от ужаса и хранили в ковчеге завета. Он так разбудил, что заснуть уже было невозможно, хотя вставать еще было рано. Скажут, быть может, что немыслимо все это — не имелось еще во Франции предпосылок для революции. В 1743 году большой государственный деятель и большой умница маркиз д'Аржансон писал: «Революция в таком государстве вполне возможна: оно колеблется в своих основах». Тогда же близкая к самому высшему правившему кругу мадам де Тенсен говорила: «Если нам не поможет сам бог, то не может быть, чтобы государство не рухнуло». Домыслы испуганных вельмож? Нет, если это и был испуг, то такой, который заставляет не зажмуривать, а пошире открывать глаза. В 1747 году д'Аржансон из упадка уважения к королям делал вывод, что остается несколько шагов к республиканскому образу правления. Любопытно добавление: «Я не вижу у нашей нации готовности к нему: дворяне, сеньоры и судейство, привыкшие к рабству, никогда не помышляли о нем и ум их еще далек от такой мысли. Однако эти идеи появляются, и французы очень быстро привыкнут к ним». Пронесшийся в 1750 году слух о созыве Генеральных штатов внушает д'Аржансону пророческие слова: «Эти штаты соберутся не напрасно. Пусть не шутят этим: они могут кончиться очень серьезно». В 1751 году неизбежность революции у всех на устах. «Теперь только и говорят, что о необходимости революции, вынуждаемой плохим внутренним управлением», — записывает д'Аржансон в дневнике. И через некоторое время прибавляет: «Нельзя побывать ни в одном доме, чтобы не услышать злословий по адресу короля и его правительства... Все сословия одновременно недовольны. Все это горючий материал: возмущение может перейти в мятеж, а мятеж в настоящую революцию, когда изберут истинных народных трибунов, комиции, коммуны... В опасности находится не Франция, а именно правительство. Правительство может подвергнуться революции. Мы уже были свидетелями нескольких пагубных возмущений, при первом подходящем случае они могут сделаться более значительными».

Крепкие порывы революционного ветра начались во Франции очень задолго до того, как началась революция. Они сменялись кажущимися затишьями. Тогда работали умы. Записи д'Аржансона о революции, стоящей у самого порога, сделаны в середине XVIII века, до выхода «Энциклопедии», до появления основных сочинений Руссо, Дидро, Гельвеция, Гольбаха, Рейналя. Все они в основном примутся за работу лишь после этого шквала, налетевшего в конце 40-х годов.

«Завещание» же Мелье работало в полную силу в 30-х и 40-х годах. Нелегальные, подпольные рукописи в то время, как установили историки Рокэн, Морне, Уэйд, передавались из рук в руки и за короткий срок могли быть прочитаны пятьюдесятью и более лицами. Число копий, снятых с рукописи Мелье, росло в геометрической прогрессии.

Взглянем на судьбу одной из них. Граф де Келюс сделал копию или разрешил сделать для своего собрата по Академии и по научной специальности Жана Буйе. Последний родился и жил в Дижоне, принадлежал, как, например, и Монтескье, к высшему слою «дворянства мантии». Он опубликовал свыше пятидесяти сочинений о праве и древностях, вел переписку и общался чуть что не со всеми видными учеными и литераторами своего времени. Его дом был в полном смысле малой академией, где на еженедельных собраниях бывали и французские и иностранные знаменитости, где обсуждались и зарождались многие ученые творения. Библиотека Жана Буйе, открытая для пользования, имела мировую известность, была одной из полнейших во Франции. Вот для этого-то собрания и была сделана копия с необыкновенной рукописи необыкновенного кюре из Этрепиньи.

К этому списку, сохранившемуся до наших дней, приложено особое оглавление и примечание, составленные, несомненно, либо академиком графом де Келюсом, либо академиком Буйе. Примечание гласит: «Из всех новых авторов, осмеливавшихся нападать на религию в целом и в частностях, никто не сделал этого с такой силой и ясностью, как автор данного произведения. Здесь не найдешь ни метафизических неясностей, как у Спинозы, Гоббса и Ванини, ни длинных отступлений, способных оттолкнуть три четверти читателей; рассуждения автора прямы, ясны и последовательны. Эрудиция в этом произведении так сочетается с искусством писателя, что никогда не утомляет внимания. Можно сказать, что это произведение является изложением системы полной антирелигиозности, собранием всего самого сильного, что создали против официальной веры атеисты и деисты древности и нового времени. Порядок, царящий в этом сочинении, ясно показывает, что оно явилось плодом долгого исследования и зрелых размышлений о вопросах религии. Те, кто ищет таких сочинений по этим вопросам, найдут всех их в этом одном. Вот что побуждает сделать с этого произведения несколько копий для любознательных. А чтобы выразить в наиболее общем виде его идею, к нему составлено настоящее оглавление».

Поистине этими словами либертинство XVII века поднесло лавровый венок своему наследнику и в то же время могильщику.

Жан Буйе умер в 1746 году. Но, видимо, это примечание написано за десять или более лет до того. Экземпляр сочинения Мелье, принадлежавший Буйе, из всех сохранившихся списков самый зачитанный и поношенный. Текст примечания надежнее всего отнести к первой половине 30-х годов — еще до того, как Тирио сообщил Вольтеру о новой звезде первой величины на философском небосводе.

Во второй половине 30-х годов парижская полиция уже изо всех сил старалась смести и стряхнуть со свода эту засверкавшую звезду. Как упоминалось выше, документ от 1741 года из архивов Бастилии в прошедшем времени вменяет подследственному преступление: нелегальную торговлю списками сочинения кюре из Этрепиньи.

Но круг читателей расширялся и становился более разночинным. В 1740—1745 годах за экземпляр, продаваемый из-под полы, брали восемь-десять луидоров.

К рубежу 30-х и 40-х годов, по всей видимости, следует отнести возникновение первой биографической справки о Жане Мелье, отвечавшей разгоряченному общественному интересу. Кто он, автор этого нашумевшего трактата? Нетерпеливая и нескромная любознательность обязательно стремилась заглянуть под завесу, которой этот автор захотел — еще мужественнее, чем Спиноза, — укрыть от потомства свою не имевшую никакого значения, рядом с бессмертной истиной, смертную персону. Ведь в заглавии трактата стояли лишь загадочные буквы: «Записи мыслей и мнений Ж. М., священника, кюре из Этр. и Бал., о некоторых ошибках и заблуждениях в поведении людей и в управлении ими».

Впоследствии литературоведы приписали Вольтеру авторство «Краткого жизнеописания Жана Мелье». Но это абсолютно исключается: Вольтер никогда не ездил в Шампань и не мог опросить людей, лично знавших Мелье. Он даже не знал бы, куда именно надо ехать и к кому обращаться. Мало того, нет причин предположить, что от Вольтера исходила инициатива, вызвавшая составление кем-то «Краткого жизнеописания». Верно лишь то, что Вольтер, публикуя это жизнеописание в начале 60-х годов, приложил к нему руку — кое-что опустил, сделал небольшие примечания.

Анализ «Краткого жизнеописания» делает наиболее надежным предположение, что граф де Келюс, узнав от Шовлена происхождение этой анонимной рукописи, адресовался прямо к доставившему ее лицу — адвокату и прокурору Леру, и что Леру является автором «Краткого жизнеописания». В этой короткой справке наиболее осведомленно очерчены последние годы жизни Мелье. Автор знает и все детали, касающиеся его смерти. Автор описывает обложку из серой плотной бумаги, в которую был заключен третий экземпляр рукописи Мелье, врученный господину Леру. Он воспроизводит короткие строки, начертанные Мелье на оборотной стороне этой обложки. Молодые годы Мелье описаны более общо, вероятно, со слов самого Мелье, но зато автор поименно называет немногих лиц, с которыми близко общался покойный кюре в последний период жизни: кюре Вуори, кюре Делаво, отца Бюффье и себя самого — Леру.

«Краткое жизнеописание» составлено в тоне симпатии, уважения и дружбы к Мелье, тактично отводит что-либо дурное от его памяти, но никак не оценивает его идеи. Впрочем, составитель, очевидно не без дальнего прицела, бросает: «Свои мнения он почерпнул исключительно из чтения Библии и отцов церкви».

Есть в этом «Кратком жизнеописании» и одна странная ошибка: годом смерти Мелье назван не 1729-й, а 1733-й. Если это не искажение при последующей переписке, то, очевидно, простая ошибка старческой памяти, которую Леру не проверил. Тем больше оснований думать, что писал он не вскоре после смерти Мелье, а лет через десять, когда грохочущая слава «Завещания» вытребовала раскрытия анонима.

Кстати, к тому же времени, что и «Краткое жизнеописание», надо, очевидно, отнести появление в мире еще двух драгоценных посмертных следов Жана Мелье: его малого опуса номер один и его портрета.

В «Кратком жизнеописании» есть строки: «Найдены также, среди книг этого кюре, печатный Трактат господина Фенелона, архиепископа в Камбрэ (издание 1718 года) о существовании бога и его атрибутах и Размышления отца Турнемина, иезуита, об атеизме». Эта глухая заметка на деле означает очень многое. Ведь Леру не перечисляет другие книги Мелье, среди которых найдена эта. Речь идет о книге, листы которой хранят собственноручный текст возражений и рассуждений Мелье. Упомянутые тут «Размышления» Турнемина являются приложением к изданию трактата Фенелона 1718 года. Оба эти сочинения, сгусток и последнее слово воинствующего, экзальтированного католицизма, разбудили в мозгу Мелье такую живую и озаренную реакцию, что он тут же по прочтении книги набросал ответные мысли, представляющиеся ему столь простыми и рациональными, что только умы, запутавшиеся в мудрствованиях, могут не понимать их.

Сутью этого раннего и короткого философского сочинения Мелье является спинозизм. Мелье тут выступает открытым продолжателем Спинозы, но оголяя материализм и атеизм. Это может служить важным добавлением к последним частям «Завещания»: материя вечна, она мысляща и инертна; как мыслящая, она производит человека, как инертная — камни, металлы и тому подобное.

Этому произведению далеко до зрелости «Завещания», но и о нем Сильвен Марешаль в «Словаре атеистов» писал: замечания на трактат Фенелона, принадлежащие Мелье, кюре из Шампани, не оставляют никаких сомнений относительно его истинных взглядов на вопрос о существовании бога: «невозможно проповедовать атеизм более ясным и откровенным образом».

Эти замечания на книгу Фенелона распространились в Париже во многих списках. Все заставляет признать, что переслал эту книгу из библиотеки Мелье в Париж тот же, кто составил «Краткое жизнеописание», то есть Леру. Копии этого маленького сочинения отвечали той же потребности — образованная публика желала знать все возможное об авторе потрясшего ее философского творения. Следовательно, копии замечаний на Фенелона распространялись в конце 30-х или начале 40-х годов. Как упоминалось выше, один экземпляр найден в личной библиотеке Гельвеция — бесспорное свидетельство, что Гельвеций, как и другие, прочтя «Завещание», искал дополнительных знаний об авторе.

С той же вероятностью объясняется появление в Париже единственного существующего портрета Мелье. Подлинность его до сих пор биографы подвергают сильному сомнению. Вольтер воспроизвел его в своем издании «Избранных мнений Жана Мелье», сопроводив подписью, что это лишь «приписываемый» портрет Мелье. Однако невероятно, чтобы Вольтер получил портрет не из того же самого источника, что и «Краткое жизнеописание». Из добавлений Вольтера к последнему видно, что он вполне знает все звенья: данное «Извлечение», по его словам, сделано по тому из трех собственноручных экземпляров рукописи Мелье, который был адресован господину Леру и доставлен хранителю печатей Франции; другой экземпляр, замечает Вольтер, был захвачен господином Лебегом, реймским старшим викарием. «Налицо еще есть люди, знавшие священника Мелье», — писал Вольтер. Эти слова, несомненно, отвечают ситуации начала 40-х годов, хотя написаны в 60-х. Вольтер имеет в виду прежде всего господина Леру. От последнего, очевидно, и был получен портрет Мелье, перерисованный каким-нибудь парижским гравером. Осторожная подпись Вольтера под портретом означает лишь его неполную уверенность в основательности Леру, которого он никогда в глаза не видел. Но мы-то теперь знаем, что Леру оказался самым надежным, единственным надежным другом Мелье. Поэтому подлинность портрета очень вероятна.

Мы видим удивительно простое, благородное и правдивое лицо. Сосредоточенное и ясное лицо мыслителя. Таким, вероятно, и был Жан Мелье. Портрету верится.

«Краткое жизнеописание» стало достоянием публики только вместе с распространившимся в 1742 году «Извлечением» из сочинения Мелье. Кто составитель «Извлечения»? На этот раз традиция с более серьезным основанием приписывает авторство Вольтеру. Весьма возможно, что оно было составлено им совместно с другими лицами, например с маркизой Шатлэ. Но не будем исключать, что составителем был и кто-то другой, а Вольтер — более поздним редактором.

Это «Извлечение», как мы отмечали, конкурировало на подпольном рынке со слишком дорогим полным текстом Мелье.

Оно не передавало сумму идей Мелье, но все же несло в себе дух, воспроизводило отчасти грохот канонады этого великого наступления против богов. Оно говорило больше, чем портрет. Списки охотно раскупались. А полиция так же сурово наказывала за торговлю им, как и полным текстом.

На первом листе одного сохранившегося экземпляра «Извлечения» владелец сделал надпись: «Приказываю после меня сжечь эту рукопись. Хоть она и очень дурная, она была переписана в качестве рукописи редкой и своеобразной, но для показа только лицам, идейно устойчивым. 1 января 1763. Дюшен». Распоряжение покойного, как видим, не было исполнено. Проставленная дата легко объясняет причину: в это время в обращение уже поступили отпечатанные экземпляры «Извлечения», и рядом с их ростом истреблять единичный рукописный экземпляр было уже ни к чему.

Итак, в 40-х годах «Завещание» триумфально распространялось, его анонимный автор был раскрыт и приобрел славу. Полиция вела с ним войну. Сочинитель «Изложения» вел с ним конкуренцию.

В конце 40-х годов упоминания о Мелье появляются в просветительских изданиях: то в форме откровенных намеков у Ламеттри, то в форме примечания к «Задигу» (1748) у Вольтера. Впрочем, его избегают называть по имени и предпочитают выражения «француз-атеист», «священник из Шампани», «кюре из Этрепиньи».

В конце 1761 года Вольтер, находившийся в Фернэ, в недосягаемости, дерзко отпечатал в Женеве распространявшиеся ранее в рукописном виде «Извлечение» и «Краткое жизнеописание», слегка причесав и подправив и то и другое. Засим последовали второе и дальнейшие издания (в одном из них — портрет Мелье) и целая автоматная очередь писем Вольтера к единомышленникам, просветителям, скликавших внимание всей рати к этому сенсационному изданию.

Тут уместно сказать, что, хотя Вольтер озаглавил брошюру «Избранные мнения Жана Мелье», ему же, Вольтеру, принадлежит идея называть в целом произведение Мелье «Завещанием». Вспомним, что сам Мелье никогда не давал такого заглавия своему труду. Строго говоря, откинув прочие вымыслы Вольтера, наука должна была бы восстановить в правах и подлинное название: «Записи мыслей и мнений». Но это единственная уступка, которую надо сделать вольтеровской фантазии. Так удачно подыскан этот заголовок «Завещание», так неразрывно и естественно сросся он с произведением Мелье, что оторвать и стереть его уже нельзя. Пусть это прикосновение тонких вольтеровских пальцев навсегда запечатлеется на книге Мелье. Для прошлых и будущих поколений читателей ее имя — «Завещание».

Вот кое-что из переписки Вольтера ближайших лет.

«Но вы ничего не сказали мне о дьявольской книге этого кюре Жана Мелье: это произведение, крайне необходимое демонам, превосходный катехизис Вельзевула. Знайте, что это очень редкая книга, это сокровище», — пишет он графу д'Аржанталю. Соглашаясь с предложениями Дамилавилля, что надо бы издать то-то и то-то для умных людей, Вольтер круто добавляет: «но я думаю, ничто никогда не произведет более сильного впечатления, чем книга Мелье». В другом письме к нему же Вольтер скромно высказывается против выпячивания тех или иных имен. Лучше бы печатать все книги анонимно. «Имена вредят делу, они вызывают предрассудки. Только имя Жана Мелье может принести пользу. Этот Мелье должен бы иметься у всех». Даламберу: «Завещание Мелье все честные люди должны были бы иметь у себя в кармане». А в письме к Мармонтелю Мелье выступает даже почти как олицетворение и символ Разума — того единственного короля, которому служат философы и у которого еще много врагов в Париже и, кажется, больше верных подданных в провинции. Пересылая своего Мелье, Вольтер настаивает: «Надо, чтобы он стал известным».

В тех же письмах Вольтера из Фернейского убежища запечатлелись следы множества мелких схваток и военных хитростей из огромной баталии за массовое тайное распространение брошюры. Я могу послать вам столько экземпляров, сколько вы пожелаете, — восклицает он не раз. «В одной из провинций были розданы триста экземпляров Мелье, которые дали много новообращенных». «Эти небольшие книжечки, — пишет Вольтер Гельвецию, — быстро появляются одна за другой. Они не продаются, их дают надежным людям, которые раздают их молодым людям и женщинам. То выйдет «Проповедь пятидесяти», авторство которой приписывают всякому, кто на ум придет; то выходит «Извлечение из завещания» несчастного священника Жана Мелье...» В этих словах приподнят краешек тайны подпольного проникновения нелегальных изданий далеко за круг ученых и писателей.

Но эти каналы узки для пыла Вольтера. Он снова и снова настаивает перед единомышленниками, чтобы Мелье был издан и в Париже. «Как? «Церковная газета» будет открыто выходить, но не найдется никого, кто взялся бы издать Мелье?» Вольтер видит в этом огромное отставание Франции от Англии. «Когда же найдется добрая душа, которая выпустит красивое издание Мелье?» Он взывает, «чтобы «Завещание» священника размножалось, подобно пяти хлебам, и накормило четыре-пять тысяч душ; ибо я более, чем когда-либо, ненавижу гадину». С жаром взывает Вольтер к Даламберу: «Кажется, «Завещание» Жана Мелье производит очень сильное действие. Оно убеждает всех, кто прочитал его. Жан Мелье должен убедить весь мир. Почему его евангелие так мало распространено? Вы слишком холодны и вялы в Париже! Вы прячете свой светильник».

На этот град призывов и упреков Даламбер ответил Вольтеру трезвым объяснением, что из Фернэ тот не видит в истинном свете полицию и инквизицию Парижа. «Вы упрекаете нас в холодности. Но я, кажется, уже говорил вам: боязнь костра очень расхолаживает. Вы хотите, чтобы мы издали «Завещание» Жана Мелье и роздали четыре-пять тысяч экземпляров... Нас сочли бы сумасшедшими даже те, кого мы обратим в свою веру».

Вольтер, может быть, и в самом деле не понимал, что и без его участия имя Жана Мелье было в Париже общественной силой — огромной и опасной.

Так или иначе, Вольтер нанес Жану Мелье косвенный удар, пусть он и носил в пику полиции форму самой экзальтированной и воодушевленной пропаганды имени Мелье, — увы, преимущественно имени! Ведал ли Вольтер, что творит, или он действовал в полном ослеплении собой и своей выдумкой, в восхищении от оказываемой им протекции этому добряку кюре из деревенской глуши, так неуклюже пишущему и так изысканно, ловко, прелестно обработанному и прославленному пером фернейского остроумца, — так или иначе, это был удар.

Вольтер сохранил Жану Мелье то, в чем тот был менее всего заинтересован: личную посмертную славу. Даже нарушил без колебаний его последнюю волю. Но он глубоко исказил всю логику, всю суть «Завещания». Разумеется, это не предотвратило, и полицейских преследований. Они обрушились и на вольтеровское издание «Избранных мнений Жана Мелье». А в 1765 году римская курия особым декретом осудила его.

Не будем следить за тем, как плыло имя Мелье через 60-е, 70-е, 80-е годы XVIII века. Биографы уже собрали горсть примеров — упоминаний о нем в переписке, в разных бумагах XVIII века. Вот разве один пример — записка высокопоставленного должностного лица по делам печати Мадшзерба, несколько покровительствовавшего просветителям, к неизвестному корреспонденту: «Мне сказали, что у вас есть, знаменитая рукопись о религии священника из Этрепиньи. Если это так, не можете ли вы как можно скорее дать ее мне на время? Я говорю «как можно скорее», ибо в ближайшие дни уезжаю в деревню, где сниму с этой рукописи копию».

Так жил посмертно этот кюре из Этрепиньи. Ослабевало ли с годами знакомство с ним? Да, такое предположение вполне реалистично. Ведь все-таки неизмеримо проще и дешевле было доставать и читать извлечения и изложения, в частности Вольтера и Гольбаха. Очевидно, число рукописей Мелье в обращении в последние десятилетия XVIII века уменьшилось. Неумолимо отодвигалось в прошлое и представление о принадлежности именно ему, Мелье, идей, получавших все более широкое распространение и все более разнообразное обличие.

Добавим к этому, что и вообще активность просветителей слабела в течение 70-х годов. В период 1764—1774 годов, шло распространение вширь идей просветителей, но шла и возраставшая распря в их среде. Внутренние споры становились все более ожесточенными: Вольтер — Руссо, Вольтер — Гольбах, Дидро — Гельвеций, не говоря о множестве резких стычек патриархов с авторами «второго ряда» — с мелкой рыбешкой. Со второй половины 70-х годов просветители мало что печатали, их уже скорее перепечатывали и перечитывали, причем иногда недостаточно внимательно.

В начале 80-х годов подымавшему голову католицизму показалось, что пора переходить к сокрушительным ударам. Конечно же, Жан Мелье был очень даже не забыт, раз на него нацелились в числе первых. Он и под землей, погребенный в своем саду, оставался тревожащим, опасным. Расследование прошлого этого возмутителя спокойствия, этого кюре-отступника взял на себя в 1783 году генерал ордена премонтрантов Лекюи. Он сочинил специальный вопросник, касающийся прошлого Мелье, для принятия надлежащих мер. Запрос был направлен канонику Реймского собора Илле. Последний организовал широкое следствие. Путем опросов, а также изучения «Завещания» были собраны довольно пространные сведения о жизни Жана Мелье, его конфликте с сеньором и архиепископом, его характере, его идеях. Вероятно, Илле вручил вопросник ряду лиц. Так составлялась вторая биография Жана Мелье.

Мы не знаем ее в цельном виде — возможно, она хранится где-нибудь в архивах ордена премонтрантов или вышестоящих церковных инстанций. На месте, в архивах департамента Арденны, сохранилось лишь кое-что из подобранных низшими церковными деятелями материалов, в том числе текст ответа, составленного кюре той деревни, Мазерни, где родился Мелье. Есть тут записи и материалы, собранные также другими лицами. Провинциальный историк аббат Буйо опубликовал все это в 1830 году — дата не случайная, ибо слава Мелье переживала тогда возрождение.

Сохранившиеся тексты позволяют сказать, что вторая биография Мелье в отличие от первой, принадлежавшей Леру, была предвзятой, злобной, пошлой. Но в ней были и новые фактические сведения. В частности, к этим опросным материалам восходит вторая упоминавшаяся версия о деталях столкновения кюре Мелье с сеньором де Тули.

Какое употребление было сделано из этого расследования? Мы знаем только негативную сторону. Из той же архивной подборки известно, что генерал ордена Лекюи принял премудрое решение не извлекать из могилы останки Жана Мелье и тем избавить его от кары, так как «это могло бы повлечь за собой серьезные и нежелательные последствия».

Они опасались. И, видимо, не напрасно. Да и вообще затевать войну было поздно: Великая революция была у ворот. Несмотря ни на что, слава Мелье все-таки дожила до нее.

И, наконец, в заключение вот еще одна мелочь из посмертной жизни Мелье. На этот раз не во Франции — в России.

Жан Мелье, конечно, не предугадывал, что приведенные им (а может быть, и придуманные) нарочито грубые слова некоего премудрого простолюдина о том, что хорошо бы последних сильных мира передушить кишками последних попов, широко пойдут в ход, окажутся как бы площадным резюме его мыслей и мнений. Но выражение действительно приобрело популярность. Его по-разному употребили в дело и Вольтер и Дидро — последний в цикле стихов «Мания свободы». И вот через многие страны и пограничные кордоны долетели эти переделки и до России. Уже в 1769 году в сочинении Г. Курганова «Российская универсальная грамматика, или Всеобщее письмословие» фигурировала поговорка, смахивавшая на этот афоризм.

Но около 1820 года рука Пушкина вписала его в русскую подпольную литературу эпохи кануна восстания декабристов. Среди многих острых и злых эпиграмм в то время особенно дерзкой и бунтовщической выглядела одна. Это был пушкинский пересказ строк Дидро, которые сами были пересказом строк Мелье:

Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.

Глава десятая
Огонь