Глава двадцать девятая - Накопление капитала - Р. Люксембург

Оглавление


Глава двадцать восьмая


Глава двадцать девятая
 
БОРЬБА ПРОТИВ КРЕСТЬЯНСКОГО ХОЗЯЙСТВА

Важной заключительной главой в борьбе с натуральным хозяйством являются отделение сельского хозяйства от промышленности и вытеснение деревенской промышленности из крестьянского хозяйства. Ремесло зарождается в истории человечества как побочное сельскохозяйственное занятие; у оседлых культурных народов и как придаток к земледелию. История европейского средневекового ремесла представляет собою историю его эмансипации от сельского хозяйства, историю его освобождения от барщины, его специализации и развития в цеховое городское товарное производство. Несмотря на то, что ремесленное производство прогрессировало, переходя че-

280


рез мануфактуру в крупную индустриально-капиталистическую фабрику, ремесло в деревне, в крестьянском хозяйстве оставалось в прочной связи с земледелием. Как домашнее побочное производство в свободное от земледельческого труда время, ремесло для собственного потребления крестьянского хозяйства играло громадную роль[1]. Развитие капиталистического производства отрывает от крестьянского хозяйства одну отрасль промышленности за другой, чтобы концентрировать их в массовое фабричное производство. История текстильной промышленности служит этому типичным примером. Но то же самое происходит, хотя и менее отчетливо, во всех прочих отраслях ремесла в сельском хозяйстве. Чтобы сделать крестьянскую массу покупательницей своих товаров, капитал стремится свести крестьянское хозяйство к одной отрасли, которой он не может сразу же, – а при европейских отношениях собственности вообще не без затруднений, – овладеть, а именно к сельскому хозяйству[2]. С внешней стороны кажется, что здесь все протекает совершенно мирно. Процесс протекает незаметно и как будто под влиянием чистоэкономических фактов. Техническое производство крупного фабричного производства с его специализацией, с его научным анализом и комбинированием процесса производства, с его источниками сырья на мировом рынке и совершенными орудиями стоит вне всякого сомнения выше примитивного крестьянского ремесла. В действительности в этом процессе отделения крестьянского хозяйства от ремесла действовали и такие факторы, как налоговый пресс, война, расточение и монополизирование национальных земель, – факторы, которые в одно и то же время относятся к области экономики, политической власти и уголовного кодекса. Нигде этот процесс не проведен так основательно, как в Соединенных штатах Северной Америки.

Железные дороги, т. е. европейский, главным образом английский капитал, шаг за шагом вели американского фермера через необозримые равнины Востока и Запада Соединенных штатов; он истреблял индейцев при помощи огнестрельного оружия, ищеек, водки и сифилиса и насильственным образом переселял их с Востока на Запад, чтобы присвоить себе их землю как «свободную» и пустить ее под пашню. Живя в отдаленных лесах, американский фермер доброго старого времени, относящегося к периоду, предшествовавшему гражданской войне, представлял собой совершенно иное су-


[1] «В Китае домашнее ремесло в значительной мере сохранилось даже среди, городского населения и притом таких больших и старых торговых городов, как Нингпо, с его 300 000 населения. Еще одним лишь поколением раньше женщины сами готовили для себя и для своих мужей башмаки, рубахи и пр. Когда молодая женщина в ту пору покупала в Нингпо у купца вещь, которую она могла бы изготовить собственными руками, то это возбуждало всеобщее внимание». Dr. Nyok-Ching-Tsur, Die geverblichen Betriebsformen der Stadt Ningpo. Tubingen, 1909, стр. 51.

[2] Последняя глава в истории крестьянского хозяйства, находящегося под влиянием капиталистического производства, ставит это отношение на голову. Домашнее производство для разоренных мелких крестьян на капиталистического предпринимателя или просто наемный труд на фабрике становится часто главным занятием мужчин, в то время как земледельческий труд переносится целиком на плечи женщин, стариков и детей. Образцовый пример в этом отношении дает мелкий крестьянин Вюртемберга.

281


щество, чем в настоящее время. Он так или иначе умел делать все и довольно хорошо обходился на своей изолированной ферме почти 'без окружающего мира. «Современный американский фермер, – писал в начале 90-х годов сенатор Пеффер, один из руководителей Farmers Alliance, – совершенно другой человек, чем его предок, живший пятьдесят или сто лет тому назад. Многие из наших современников помнят то время, когда фермеры много занимались ремеслами, т. е. сами изготовляли значительную часть того, что им нужно было для собственного потребления. Всякий фермер имел комплект инструментов, при помощи которых он изготовлял из дерева сельскохозяйственные орудия, как например вилы и грабли, рукоятки для лопат и соху, дышла для телеги и массу других принадлежностей. Он добывал лен и коноплю, овечью шерсть и хлопок, и все эти материалы обрабатывались на ферме: их пряли и ткали на дому; одежду, белье и т. п. тоже изготовляли на дому, и все это потреблялось самим фермером. При каждой ферме имелась маленькая мастерская для плотничьих, столярных и слесарных работ, в самом доме стояли чесалка и ткацкий станок; вырабатывались ковры, одеяла и другие постельные принадлежности; на каждой ферме держали гусей, пухом и перьями которых наполнялись подушки и перины, избыток продавался на базаре ближайшего города. Зимою фермер нагружал на огромные телеги, запряженные 6 или 8 лошадьми, пшеницу, муку и маис и отправлялся на базар, иногда за 100 или 200 миль; тут он покупал для следующего года колониальные товары, некоторые материи и т. п. Среди фермеров можно было найти и разных ремесленников. Телега готовилась на ферме в продолжение одного или двух лет. Материал для этого фермер находил поблизости; сорт необходимого дерева точно устанавливался по соглашение с соседом; оно должно было быть доставлено в определенное время и затем в продолжение определенного времени подвергнуто сушке; по изготовлении телеги обе договаривающиеся стороны знали, откуда взят каждый кусок дерева и как долго он сох. Зимою соседний плотник заготовлял оконные кресты, материал для потолков, карнизы и бревна для следующего сезона. После наступления осенних морозов, на квартире фермера сидел в углу сапожник и приготовлял для семьи обувь. Все это делалось дома, и большая часть расходов покрывалась продуктами фермы. Зимою наступало время запастись мясом, оно приготовлялось и сохранялось в копченом виде. Фруктовый сад давал фрукты для яблочного кваса и для разных консервов; всего этого вполне хватало семье на весь год и даже на более долгий срок. Пшеницу молотили постепенно, по мере надобности в количестве, соответствующем потребности в наличных деньгах. Все сохранялось и потреблялось. Одним из последствий подобного способа хозяйства было то, что для ведения дела требовалось относительно немного денег. В среднем сто долларов должно было хватать большой ферме на наем батраков, на починку хозяйственных орудий и на покрытие других случайных расходов»[1].


[1] W. А. Peffer, The Farmer's side. His troubles and their remedy. New York. 1891. Part II: How we got here, Changed condition of the Farmer. Стр. 56-57;

282


После междоусобной войны эта идиллия должна была закончиться. Огромный государственный долг в 6 миллиардов долларов, которым эта война обременила Союз, повлек за собой сильное увеличение налогового бремени. Но со времени войны начинается лихорадочное развитие средств современного транспорта, промышленности, в особенности машиностроительной, которая находилась под опекой все возрастающих покровительственных пошлин. Для поощрения железнодорожного строительства и для заселения страны фермерами железнодорожным обществам были сделаны великолепные подарки из национальных земель: в одном только 1867 году они получили свыше 74 миллионов гектаров. Железнодорожная сеть росла с беспримерной быстротой. В 1860 году железнодорожная сеть насчитывала здесь меньше 50 000 километров, в 1870 г. свыше 85 000, а в 1880 г. более 150 000 километров (за время от 1870 г. до 1880 г. вся железнодорожная сеть Европы увеличилась с 130 000 километров до 169 000). Железные дороги и спекуляция с землей вызвали массовую эмиграцию из Европы в Соединенные штаты. Эмиграция насчитывала за 23 года, с 1869 г. по 1892 г., свыше 41/2млн. человек. В связи с этим Союз все более и более эмансипировался от европейской, главным образом английской промышленности, и создал собственные мануфактуры и собственную текстильную, железоделательную, стальную и машиностроительную промышленность. Скорее всего было революционизировано сельское хозяйство. Уже в первые годы после гражданской войны собственники плантаций южных штатов были вследствие освобождения негров вынуждены ввести паровой плуг. Фермы, возникшие на Западе вместе с железными дорогами, сразу были поставлены на высоту современной машинной техники. «В то самое время, – писал в 1867 г. отчет сельскохозяйственной комиссии Соединенных штатов, – когда применение машин революционизирует на Западе сельское хозяйство и сводит до достигнутого до настоящего времени минимума применение человеческого труда..., многие выдающиеся администраторские и организаторские таланты посвящают себя сельскому хозяйству. Фермы, имеющие несколько тысяч акров, управляются более удачно и с более целесообразным и экономным использованием наличных средств и с большим доходом, чем фермы, имеющие 40 акров»[1].

В то же время сильно увеличивалось бремя как прямых, так и косвенных налогов. Во время гражданской войны был издан новый финансовый закон. Военный тариф 30 июня 1864 г., образующий основу действующей еще теперь системы, поднял налоги на предметы потребления и подоходные налоги необыкновенно высоко, началась настоящая оргия таможенных пошлин, для которой эти высокие военные налоги служили предлогом, чтобы уравновесить обременение отечественного производства при помощи таможенных пош-


ср. также А. М. Simons, The American Farmer. 2 ed. Chicago. 1906, стр. 74 и сл.

[1] Цитировано у Лафарга, «Getreidebau und Qetreidehandel in den Vereni-nigten Staaten», «Neue Zeit» 1885, стр. 344 (статья эта появилась впервые в 1883 г. в одном русском журнале).

283


лин[1]. Гг. Морриль, Стевенс и прочие джентльмены, использовавшие войну, чтобы форсировать проведение своей протекционистской программы, обосновали систему таким образом, что таможенная политика открыто и цинично была сделана орудием всяческих интересов наживы частных дельцов. Когда отечественный производитель появлялся перед законодательным конгрессом и требовал установления какой-нибудь специальной пошлины, которая давала бы ему возможность набивать свои карманы, его желание исполнялось с полной готовностью. Таможенные ставки подымались согласно требованиям отдельных лиц. «Война, – пишет американец Тауссиг, – в некоторых отношениях повлияла освежающим и облагораживающим образом на нашу национальную жизнь, но ее непосредственное влияние на деловую жизнь и на все законодательство касательно денежных интересов носило деморализующий характер. Грань между общественной обязанностью и частными интересами часто упускалась из виду законодателем. Большие имущества образовывались благодаря изменениям законов, эти изменения проводились теми же самыми лицами, которые применяли затем новый закон в свою пользу. Страна с сожалением сознавала, что честь и честность мужей политики не остаются незапятнанными». И этот тариф, который обозначал полный переворот в экономической жизни страны, который должен был оставаться в продолжение двадцати лет и по существу еще теперь образует базис таможенного законодательства Соединенных штатов, – этот самый тариф был проведен в три дня через конгресс и в два дня через сенат – без критики, без дебатов и без всякой оппозиции[2].

С этим поворотом финансовой политики Соединенных штатов началась бесстыдная парламентская коррупция, открытое и наглое использование выборов, законодательства и прессы, как орудий неприкрытых интересов кармана, интересов крупного капитала. Enrichissez vous – стало лозунгом общественной жизни со времени «благородной войны» за освобождение человечества от «позорного пятна рабства». Янки, освободитель негров, в качестве рыцаря биржевой спекуляции праздновал оргии, а в качестве законодателя дарил самому себе национальные земли, обогащая себя пошлинами и налогами, монополиями, дутыми акциями, кражами казенного имущества. Промышленность расцветала. Теперь миновали те времена, когда маленький и средний фермер мог обходиться почти без наличных денег и время от времени по мере надобности молотить пшеницу, чтобы продать ее за деньги. Теперь фермер всегда должен был иметь достаточно денег, чтобы платить налоги; все произведенное им он вскоре же должен был продавать, чтобы купить себе все нужное из


[1] The three revenue acts of June 30, 1864, practically form one measure, and that probably the greatest measure of taxation which the world has seen... The internal revenue act was aranged, as Mr. David A. Wells had said, on the principle of the Irishman at Donnyprook fair: «Whenever you see a head, hit it; whenever you see a commodity, tax it». Every thing was taxed, and taxed heavily. (F. W. Тaussig, The Tariff History of the United States. New York, 1888, стр. 164).

[2] «The necessity of the situation, the critical state of the country, the urgent need of revenue, may have justified this haste, which, it is safe to say, is unexampled in the history of civilized countries». (Taussig, указ, соч., стр. 168).

284


рук мануфактуриста, как товар. «Если мы обратимся к современной нам действительности, – пишет Пеффер, – то мы увидим, что почти все изменилось. В особенности на всем Западе фермеры молотят свою пшеницу в один прием и продают ее сразу. Фермер продает свой скот и покупает себе свежее мясо или сало, он продает свиней и покупает ветчину и свинину, он продает овощи и фрукты и покупает их вновь в виде консервов. Если он вообще сеет лен, то обмолачивает его, вместо того чтобы прясть его, ткать и изготовлять затем полотно и белье для своих детей, как это делалось лет 50 тому назад; льняное семя он продает, а стебель сжигает. Из пятидесяти фермеров едва один занимается разведением овец; он полагается на большие скотоводческие фермы и со своей стороны получает шерсть уже в готовом виде, в виде сукна или одежды. Его костюм уже не шьется дома, а покупается в городе. Вместо того чтобы самому изготовлять нужные орудия, вилы, грабли и т. д. он отправляется в город, чтобы купить себе рукоятку для топора или ручку для молотка, он покупает канаты и веревки и всякие материи, но покупает сукно или даже готовое платье, он покупает консервированные фрукты, он покупает сало, мясо и ветчину, он покупает теперь все, что он некогда производил сам, и для всего этого ему нужны деньги. Но самый удивительный факт заключается в следующем. В то время как дом американца раньше был свободен от долгов, – менее чем в одном случае из тысячи на домах лежали ипотеки, обеспечивавшие денежный заем, – в то время как деньги при незначительной потребности в них для ведения хозяйства всегда имелись в достаточном количестве у самих фермеров, теперь, когда денег нужно в десять раз больше, их имеется мало и вовсе не имеется. Почти половина ферм имеет ипотечные долги, которые поглощают всю их стоимость; проценты непомерно велики. Причина этого замечательного переворота лежит в мануфактуристе с его шерстяными и полотняными фабриками, деревообделочными фабриками, хлопчатобумажными фабриками, хлопчатобумажными прядильнями, ткацкими заведениями, с его фабриками для консервирования мяса и фруктов и т. д.; маленькие мастерские фермы очистили место огромным городским предприятиям. Соседскую тележную мастерскую сменил городской завод, где еженедельно производится от 100 до 200 телег; место сапожной мастерской заняла большая городская фабрика, которая выполняет большую часть работы посредством машин»[1]. В конце концов и сельскохозяйственный труд фермера стал машинным трудом. «Теперь фермер пашет, сеет и жнет при помощи машин. Машина жнет и вяжет снопы. Фермер молотит, пользуясь силой пара. Во время пахоты он может читать утреннюю газету; когда он жнет, он сидит на крытом сидении машины»[2].

Но этот переворот, происходивший в американском сельском хозяйстве со времен «Великой войны», был не концом, а началом того потока, в который попал фермер. Его история сама переходит во


[1] Пеффер, l. с., стр. 58.

[2] Пеффер, l. с., introduction, стр. 6. Зеринг в середине 80-х годов рассчитал, что маленькая ферма на северо-западе требует для скромного начала наличными деньгами 1 200-1 400 долларов. («Die landwirtschaftliche Konkurrenz Nordamericas». Leipzig, 1887, стр. 431).

285


вторую фазу развития капиталистического накопления, которую она также прекрасно иллюстрирует. Капитализм всюду побеждает и вытесняет натуральное хозяйство, производство для собственного потребления, сочетание сельского хозяйства с ремеслом, чтобы поставить на их место простое товарное хозяйство. Товарное хозяйство нужно ему как сбыт для собственной прибавочной стоимости. Товарное производство является той всеобщей формой, при которой капитализм только и может развиваться. Но лишь только на развалинах натурального хозяйства уже распространилось простое товарное производство, как капитал тотчас же начинает против него борьбу. С товарным хозяйством капитализм вступает в конкурентную борьбу; призвавши его к жизни, он оспаривает у него средства производства, рабочую силу и сбыт. Раньше целью капитализма была изоляция производителя, его отделение от защищающей его связи с общиной, а затем отделение сельского хозяйства от ремесла; теперь задача капитализма состоит в отделении маленького товаропроизводителя от его средств производства.

Мы видели, что великая война открыла в Североамериканском союзе эру грандиозных ограблений национальных земель монополистически-капиталистическими обществами и отдельными спекулянтами. В связи с лихорадочным железнодорожным строительством и еще более в связи с железнодорожной спекуляцией возникла бешеная спекуляция землями, во время которой колоссальные имущества, целые герцогства стали добычей отдельных рыцарей легкой наживы и компаний. Стаи агентов, налетевших как саранча, все средства шарлатанской бесшабашной рекламы и всяческий обман и надувательство направляли из Европы в Соединенные штаты мощную струю эмиграции. Эта струя осаждалась вначале в восточных штатах, на берегу Атлантического океана. Но чем дальше развивалась здесь промышленность, тем дальше на запад отодвигалось сельское хозяйство. «Пшеничный центр», находившийся в 1850 г. в Огио у Колумба, переносился в последующие 50 лет все дальше и дальше, и в конце концов оказался сдвинутым на 99 миль к северу и на 680 миль к западу. В 1850 г. атлантические штаты давали 51,4% всего сбора пшеницы, в 1880 г. они давали только 13,6%, в то время как на центральные северные штаты в 1880 г. приходилось 71,7% сбора, а на западные 9,4%.

В 1825 г. конгресс Союза при президенте Монрое постановил переселить индейцев с востока Миссисипи на запад. Краснокожие защищались отчаянно, но те, которых пощадили во время кровавых бань сорока индейских войн, были убраны, как ненужный хлам; они были прогнаны на запад, как стадо бизонов, и заперты здесь, как дичь, за решеткой «резерваций». Индейцы должны были уступить место фермеру; теперь пришла очередь за фермером, который должен был уступить дорогу капиталу и был вытеснен на тот берег Миссисипи.

По путям следования железных дорог американский фермер отправился на запад и северо-запад в обетованную землю, в которую его заманивали агенты крупных земельных спекулянтов. Но самые плодородные и лучше расположенные земли были использованы обществами для крупных хозяйств, которые велись чисто капитали-

286


стически. Рядом с фермером, которого затащили в глушь, возникла в качестве его опасного конкурента и смертельного врага «Bonanzafarm» – крупнокапиталистическое сельскохозяйственное предприятие, неизвестное до тех пор ни в Старом, ни в Новом свете. Прибавочная стоимость производилась здесь при помощи всех вспомогательных средств современной науки и техники. «Olivier'a Dalrymple'a», имя которого известно теперь на обоих берегах Атлантического океана, – писал в 1885 г. Лафарг, – можно рассматривать как лучшего представителя финансового сельского хозяйства. С 1874 г. он руководит одновременно пароходной линией на Красной, реке и шестью фермами общей площадью в 30 000 гектаров, принадлежащими одному обществу финансистов. Он разделил эту площадь, на участки в 800 гектаров, а каждый из этих участков на три более мелкие части, площадью приблизительно в 267 гектаров. Участками этими руководят управляющие и их помощники. На каждом участке настроены бараки для 50 человек и конюшни для такого же числа лошадей и мулов, кухни, магазины для продовольствия людям и, корма скоту, сараи для машин и наконец кузнечные и слесарные мастерские. Каждый участок имеет свой полный инвентарь: 20 пар лошадей, 8 двойных плугов. 12 сеялок, управляемых человеком, сидящим на лошади, 12 грабель со стальными зубцами, 12 косилок, и сноповязалок, 2 молотилки и 16 телег; приняты все необходимые меры, чтобы машины и рабочий скот (люди, лошади и мулы) находились в хорошем состоянии и чтобы они могли дать максимальное количество труда. Все участки связаны между собой и с центральным управлением телефонным сообщением.

«Шесть ферм с 30 000 гектаров обслуживаются армией рабочих в 600 человек, организованных по военному образцу; ко времени жатвы центральное управление нанимает еще 500 или 600 вспомогательных рабочих, которых оно распределяет между участками. Осенью по окончании работ рабочих увольняют за исключением, управляющих и десяти человек на участок. На некоторых фермах Дакоты и Миннезоты лошадей и мулов на зиму угоняют с мест, где производилась работа. Лишь только жнивье вспахано, их табунами в 100-200 пар угоняют на 1 000-1 500 км на юг, откуда их возвращают лишь весной.

Сидя на лошадях, механики следуют за плугами, сеялками и косилками, находящимися в работе; лишь только что-нибудь окажется в неисправности, как они подъезжают к соответствующим машинам и немедленно исправляют их, чтобы незамедлительно вновь, пустить их в ход. Сжатый хлеб подвозится к молотилкам, работающим непрерывно и день и ночь. Молотилки отапливаются снопами соломы, которые бросаются в топку через железные трубы. Зерно обмолачивается, провеивается, взвешивается и насыпается в мешки посредством машин. Затем оно отвозится на железную дорогу, которая проходит вдоль фермы, а отсюда его отправляют в Duluth или Буффало. Дэльримпль ежегодно увеличивает свою посевную площадь на 2 000 гектаров. В 1880 г. она равнялась 10 000 гектаров»[1]. Уже в конце 70-х годов имелись капиталисты и общества, которые вла-


[1] Лафарг, I. с., стр. 345:

287


дели землями в 14 000-18 000 гектаров под пшеницей. С тех пор как Лафарг это писал, технический прогресс в американском крупном капиталистическом сельском хозяйстве и применение машин сделали мощные шаги вперед[1].

С такими капиталистическими предприятиями американский фермер конкуренции выдержать не мог. В то самое время, когда всеобщий переворот в финансах, в производстве и в транспортном деле Соединенных штатов принуждал фермера бросать всякое производство для собственного потребления и производить все для рынка, цены на сельскохозяйственные продукты упали чрезвычайно сильно под влиянием колоссального расширения площади посевов. И в то самое время, когда судьба всей массы фермеров была прикована к рынку, сельскохозяйственный рынок Соединенных штатов из местного превратился в мировой рынок, на котором несколько гигантских капиталов и спекуляция начали свою дикую игру,

В истории европейских и американских аграрных отношений 1879 г. начинается массовый экспорт пшеницы из Соединенных штатов в Европу[2].

Выгоды этого расширения рынка были, разумеется, монополизированы крупным капиталом: с одной стороны, росли гигантские фермы, которые давили на мелкого фермера своей конкуренцией; с другой стороны, последний стал жертвой спекулянтов, которые покупали у него хлеб, чтобы оказывать давление на мировой рынок. Беспомощный и подчиненный могущественной власти капитала, фермер впал в долги: типичная форма гибели крестьянского хозяйства. Задолженность ферм стала скоро народным бедствием. В 1890 г. министр сельского хозяйства Соединенных штатов Рэск писал в


[1] Report of the U. S. Commissioner of Labor за 1898 г. дает следующую таблицу для сопоставления успехов машинного производства по сравнению с ручным трудом:

Род работы Рабочее время, затраченное на данную единицу при применении машин Рабочее время, затраченное на ту же единицу без применения машин
часы минуты часы минуты
Посев хлеба - 32,7 10 55
Сбор и молотьба хлеба 1 - 46 40
Посев маиса - 37,5 6 15
Жатва маиса 31 4,5 5 -
Лущение маиса - 3,6 66 40
Посев хлопка 1 3,0 8 48
Культивирование хлопка 12 5,1 60 -
Косьба сена коса против маш. 1 0,6 7 20
сбор и упаковка 11 3,4 35 30
Посев картофеля 1 2,5 15 -
Посев помидоров 1 4,0 10 -
Культивирование и сбор помидоров 134 5,2 324 20

[2] Вывоз пшеницы из Соединенных штатов в Европу исчисляется в миллионах бушелей следующими цифрами:

288


специальном циркуляре по поводу отчаянного положения фермеров следующее: «Бремя ипотек, лежащих на фермах, домах и земле, несомненно, принимает в высшей степени тревожные размеры; хотя займы в отдельных случаях заключались, несомненно, слишком поспешно, но в большинстве случаев к этому вела необходимость... Займы эти, заключенные по высоким процентам, оказывают вследствие падения цен на сельскохозяйственные продукты в высшей степени сильное давление на фермера; во многих случаях они угрожают ему потерей дома и земли. Это – крайне трудный вопрос для всех тех, кто желает уничтожить зло, от которого страдают фермеры. Оказывается, что фермер при теперешних ценах должен для получения одного доллара для уплаты долга продать значительно больше продуктов, чем в то время, когда он этот доллар занимал. Проценты растут, а между тем погашение долга становится, очевидно, совершенно безнадежным делом, но ввиду тяжелого положения, о котором мы говорим, заключение нового ипотечного займа крайне затруднительно»[1].

Всеобщая задолженность земель распространилась по цензу 29 мая 1891 г. на 2,5 млн. хозяйств; в это число вошли две трети предприятий фермеров-собственников, долг которых составляет почти 2,2 млрд. долларов. «Таким образом, – заключает Пеффер, – положение фермера в высшей степени критическое (farmers are passing through the «valley and shadow of death»); ферма стала бесприбыльным делом; цены на сельскохозяйственные продукты со времени великой войны упали на 50%; стоимость ферм за последнее десятилетие упала на 25-50%; фермеры по уши погрязли в долгах, обеспеченных ипотеками на их предприятия; они при этом, не в состоянии возобновить займа, потому что сама недвижимость все более обесценивается;


1868/69 . . . 17,9

1874/75 . . . 71,8

1879/80 . . . 153,2

1885/86 . . . 57,7

1890/91 . . . 55,1

1899/1900 . . 101,9

(Jurascheks lAbersichen der Weltwirtschaft, В. VII, Abt. I, стр. 32). В то же время цена бушеля в центах loco ферма падала следующим образом:

1870/79 . . . 105

1880/89 . . . 83

1893 . . . 51

1896 . . . 73

1897 . . . 81

1898 . . . 58

С 1899 г., когда был достигнут минимум в 58 центов за бушель, цены опять начинают подниматься:

1900 . . . 62

1901 . . . 63

1902 . . . 63

1903 . . . 70

1904 . . . 92

(lurascheks, 1 с., стр. 18).

Согласно ежемесячному обзору внешней торговли цена в марках 1 000 кг пшеницы была в июне 1912 г. следующая:

Берлин . . . . 227,82

Мангейм . . . . 247,93

Одесса . . . . 173,94

Нью-Йорк . . . 178,08

Лондон . . . . 170,96

Париж . . . . 243,69

[1] Пеффер, l. с., Part I: «Where we are», Chapt. II: «Progress of Agriculture», стр. 30-31.

289


многие фермеры лишаются своих предприятий, а жернова задолженности продолжают их размалывать. Мы находимся в руках беспощадной силы; ферма гибнет»[1].

Задолжавшему и разоренному фермеру оставалось либо только искать побочных заработков в качестве наемного рабочего, либо совершенно бросить свое хозяйство и стряхнуть со своих ног пыль «обетованной страны» – «пшеничного рая», ставшего для него адом, – если только его ферма не попала еще в лапы кредитора из-за его неплатежеспособности, как это имело место с тысячами ферм. В середине 80-х годов можно было наблюдать массу оставленных и запущенных ферм. «Если фермер не в состоянии в установленные сроки уплачивать свои долги, – писал в 1887 г. Зеринг, – то уплачиваемый им процент повышается до 12, 15 и даже 20. Банк, торговец машинами и лавочник напирают на него и похищают у него плоды его тяжелых трудов... Подобный фермер либо остается в этом случае арендатором фермы, либо отправляется дальше на запад, чтобы снова попытать счастья. В Северной Америке я нигде не встречал так много задолжавших разочарованных и недовольных фермеров, как в пшеничных районах северо-западных прерий; в Дакоте я не видал ни одного фермера, который не выразил бы готовности продать свою ферму»[2]. Комиссар сельского хозяйства в Вермонте в 1889 г. сообщал о частых фактах оставления ферм следующее: «В этом штате можно найти огромные пространства необработанной, но годной к обработке земли, которые можно купить по ценам, приближающимся к ценам на землю в западных штатах; они находятся вблизи от школ и церквей и кроме того удобны в том отношении, что они расположены близ железной дороги. Комиссар посетил не все округа штата, о котором он дает отчет, но он посетил достаточно мест, чтобы убедиться в том, что значительный район оставленных, но прежде обрабатывавшихся земель превратился теперь в пустоши, хотя значительная часть этих земель могла бы при усердной работе давать хороший доход».

Комиссар штата Нью Гэмпшир опубликовал в 1890 г. книгу, в которой 67 страниц заполнены описаниями ферм, которые можно было купить по дешевым ценам. Он описал 1 442 оставленных фермы с жилыми постройками, которые были заброшены совсем незадолго до этого. То же самое имело место в других районах. Тысячи акров пшеничных и маисовых полей лежали невозделанными и превратились в пустоши. Чтобы снова заселить оставленные земли, земельные спекулянты пустили в ход кричащие рекламы и привлекли в страну новые толпы иммигрантов, новые жертвы, которых постигла участь их предшественников и притом в более короткое время[3].

«Вблизи железных дорог и рынков, – сообщалось в одном частном письме, – уже нигде нет государственных земель, все они в руках спекулянтов". Поселенец занимает свободную землю и считается фермером. Но хозяйство его в смысле фермерства плохо его обеспечивает, и он никоим образом не может составить конкуренцию круп-


[1] Пеффер, l. с., стр. 42.

[2] Sering, Die landwirtschaftliche Konkurrenz Nordamericas, стр. 433.

[3] Peffer, l. с., стр. 35-36.

290


ному фермеру. Он обрабатывает определенную законом часть своего участка, но упрочение своего благосостояния должен искать на поприщах, посторонних земледелию. В Орегоне, например, мне пришлось встретиться с поселенцем, который в течение пяти лет был собственником 160 акров, но в летнюю пору, в конце июня, он работал на постройке дороги по 12 часов в сутки, за поденную плату в один доллар. Он же, конечно, представлял единицу в числе пяти миллионов фермерских хозяйств, зарегистрированных переписью 1890 г. Или в El Dorado County, например, я видел много таких фермеров, которые возделывали землю только в пределах, чтобы прокормить себя и скотину, а не на продажу сельскохозяйственных продуктов, так как это не представляло бы выгоды; главным источником их заработка является добывание золота на приисках, рубка и продажа леса и дров и т. п. Люди эти живут с достатком, но достатки эти не от земледелия. Два года тому назад мы работали на приисках в Long Canon, El Dorado County, и жили все время в cabin (избе) на участке, владелец которого только раз в год на несколько дней показывался дома, а остальное время работал в Сакраменто на железной дороге. Участок его совсем не возделывался. Несколько лет тому назад небольшая часть его была возделана для удовлетворения требования закона, несколько акров огорожено проволочной оградой, построена изба (log cabin) и сарай. Но за последние годы все это пустует; ключ от избы у соседа, который и отдал избу в наше распоряжение. За время наших странствований мы видели много покинутых участков, на которых были сделаны попытки завести хозяйство. Три года тому назад мне предлагали уступить участок с домом за сто долларов. Впоследствии пустой дом разрушился под тяжестью снега. В Орегоне мы видели много покинутых участков с построенными на них домиками и небольшими огородами. Один из них, в который мы заходили, был построен прекрасно: крепкая, мастерской рукой сложенная бревенчатая изба, прекрасно проконопаченная, с некоторой утварью. И все это было покинуто поселенцем, и всякий мог завладеть всем безвозмездно»[1].

Куда направляется разоренный фермер Соединенных штатов? Он идет со своим посохом вслед за «пшеничным центром» и за железной дорогой. Пшеничный рай сдвигается отчасти в Канаду на Саскачеван и на реку Макензи, где пшеница поспевает даже под 62 градусом северной широты. Сюда следует отчасти фермер Соединенных штатов[2], чтобы через некоторое время испытать в Канаде ту же судьбу, что и раньше. Канада в последние годы заняла на мировом рынке место в ряду стран, вывозящих пшеницу, но в Канаде в сельском хозяйстве еще больше господствует крупный капитал[3].


[1] Цитировано у Николая -она, l. с., стр. 224.

[2] В Канаду иммигрировало в 1901 г. 49 149 лиц. В 1911 г. сюда иммигрировало свыше 300 000 человек, в том числе 138 000 британских и 134 000 американских эмигрантов. Приток американских фермеров, как сообщают в конце мая 1912 г. из Монреаля, продолжается и этой весной.

[3] «Проезжая канадский запад, я посетил только одну ферму, которая охватывает менее 1 000 акров (1 585 прусских моргенов). По Census Dominion of Canada за 1881 г. в Манитобе ко времени регистрации 2 384 337 акров земли находились в руках 9 077 владельцев; на каждого из них приходилось таким

291


Продажа частнокапиталистическим обществам государственных земель за бесценок практиковалась в Канаде в еще более чудовищных размерах, чем в Соединенных штатах. История с передачей земли канадскому обществу Тихоокеанской железной дороги является чем-то беспримерным в деле публичного грабежа, производимого частным капиталом. Этому обществу была обеспечена монополия на постройку железных дорог в течение двадцати лет; в его распоряжение бесплатно была предоставлена вся необходимая для дороги полоса земли приблизительно в 713 английских миль и стоимостью приблизительно в 35 млн. долларов; правительство гарантировало ему 3% дохода на акционерный капитал в 100 млн. долларов на 10 лет, предоставило ему наличными ссуду в 271/2 млн. долларов. Но этого мало, общество получило в подарок 25 млн. акров земли, причем ему было предоставлено выбрать ее из самых плодородных и наилучше расположенных земель, даже из земель, находящихся вне пояса, по которому проходит железная дорога! Таким образом все будущие колонисты огромного района заранее были отданы на гнев и милость железнодорожного капитала. Чтобы получить по возможности скорее деньги, железнодорожная компания со своей стороны продала за бесценок 5 млн. акров «Северо-западной земельной компании», т. е. объединению английских капиталистов под главенством герцога Манчестерского. Второй капиталистической группой, которой в изобилии дарились государственные земли, была «Гудзоновская компания», которая за отказ от привилегий на северо-западе получила право не менее чем на двадцатую часть всех земель, расположенных между озером Виннипег, границей Соединенных штатов, горами Роки и северным Саскачеваном. Обе капиталистические группы таким образом получили пять девятых всех земель, пригодных для колонизации. Из остальных земель государство значительную часть предоставило 26 капиталистическим колонизационным обществам[1]. Канадский фермер таким образом почти со всех сторон был запутан сетями капитала и спекуляции, и, несмотря на это, туда идет массовое переселение не только из Европы, но и из Соединенных штатов!

Таков характер господства капитала на мировой арене: вытеснивши английского крестьянина с земли, он гнал его на восток Соеди-


образом не меньше 2 047 акров – средняя величина, которая далеко не достигнута ни в одном из штатов Североамериканского союза» (Sering, I. с., стр. 376). Правда, в начале 80-х годов в Канаде были мало распространены действительно крупные хозяйства, но Зеринг описывает уже одну принадлежащую акционерному обществу «Belle Farm», которая охватывала не менее 22 680 гектаров и была организована совсем по образцу ферм Дэльримпля. Зеринг, который смотрит очень холодно и скептически на перспективы канадской конкуренции, считал, что «плодородный пояс» Западной Канады обнимал в 80-х годах площадь в 311 000 квадратных километров, или область, равную трем пятым Германии; из этой суммы он при наличности экстенсивной культуры клал на настоящую пахотную землю 38,4 млн. акров, а из них на пшеничный район в лучшем случае 15 млн. акров (Sering, I. с., стр. 337-338). По оценке «Manitoba Free Press» от середины июня 1912 г. посевная площадь под яровую пшеницу охватывала в Канаде летом 1912 г. И 2 млн. акров, против 19,2 млн. акров под яровой пшеницей Соединенных штатов. (См. «Berliner Tageblatt»,- Handelszeitung, № 35 от 18 июня 1912 г.).

[1] Sering, I. с., стр. 361 и сл.

292


ненных штатов, с востока он гнал его на запад, чтобы сделать из него на развалинах хозяйства индейцев мелкого товаропроизводителя; с запада он гонит его, опять разоренного, на север; ему предшествует железная дорога и его преследует разорение: капитал тянет его спереди и капитал же подгоняет его сзади. Всеобщее вздорожание продуктов сельского хозяйства сменило глубокое падение цен 90-х годов, но американскому мелкому фермеру столько же мало пользы от этого, как и европейскому крестьянину.

Число ферм растет непрерывно. За последнее десятилетие истекшего столетия оно увеличилось с 4,6 млн. до 5,7 млн., но оно возросло абсолютно и за первое десятилетие текущего века. В то же самое время повысилась и общая стоимость ферм: в продолжение последних десяти лет она возросла с 751,2 млн. долларов до 1 652,8 млн. долларов[1]. Всеобщее вздорожание цен на продукты земли должно было, казалось бы, поправить положение фермера. Несмотря на это, мы видим, что число арендаторов среди фермеров растет еще быстрее, чем число фермеров, взятое в целом. Процентное отношение арендаторов к общему числу фермеров в Соединенных штатах за разные годы таково: 1880 г. – 25,5%, 1890 г. – 28,4%, 1900 г. – 35,3%, 1910 г. – 37,2%.

Несмотря на повышение цен на продукты земли, собственники ферм все более уступают место арендаторам. Но эти арендаторы, составляющие теперь значительно больше трети всех фермеров Союза, представляют собой в Соединенных штатах слой населения, соответствующий нашим европейским сельским рабочим; это – настоящие наемные рабы капитала, вечно текучий элемент, который при крайнем напряжении сил создает богатства для капитала, не будучи в состоянии обеспечить самому себе больше чем жалкое и непрочное существование.

Тот же самый процесс в совершенно иных исторических рамках – в Южной Африке – показывает еще яснее «мирные методы» капиталистического соревнования с мелким товаропроизводителем.

До 60-х годов прошлого столетия в Капской колонии и в бурских республиках господствовали чисто крестьянские отношения. Буры долгое время вели жизнь кочующих скотоводов. Они отнимали при этом у готтентотов и у кафров лучшие пастбища, а самих негров по мере сил истребляли или вытесняли. В XVIII столетии большую услугу оказала бурам занесенная кораблями остиндской компании чума: она уносила с лица земли целые роды готтентотов и очищала почву для голландских поселенцев. Распространяясь на Восток, они столкнулись с родами банту и открыли длинный период страшных войн с кафрами. Набожные и твердые в знании священного писания голландцы, которые в качестве «избранного народа» немало гордились своей патриархальной пуританской строгостью нравов, и знанием ветхого завета, не удовлетворились однако похищением земель у туземцев: они подобно паразитам устраивали свое крестьянское хозяйство на спине негров, которых они принуждали к рабскому труду и для этой цели систематически и сознательно портили и


[1] Ernst Schulze, Das Wirtschaftsleben der Vereinigten Staaten. Jahrbuch fur Gesetzgeb. Verw. und Volksw. 1912. Heft IV, стр. 1724.

293


доводили до полного истощения. Водка в этом деле играла настолько существенную роль, что исходившее от английского правительства запрещение водки в Капской колонии потерпело неудачу вследствие сопротивления пуритан. В общем хозяйство буров оставалось до 60-х годов по преимуществу патриархальным и натуральным: ведь первая железная дорога была построена в Южной Африке лишь в 1859 г. Патриархальный характер хозяйства отнюдь не был препятствием для упорства и жестокости буров. Ливингстон, как известно, жаловался на буров больше, чем на кафров. Они настолько были убеждены, что негры являются для них объектом, предназначенным богом и природой для рабского труда, и составляют необходимую основу для крестьянского хозяйства, что они на уничтожение рабства в английских колониях в 1836 г., – несмотря на удовлетворение рабовладельцев 3 млн. фунтов стерлингов, – ответили «великим выселением». Буры оставили Капскую колонию и переселились за Оранжевую реку и Вааль; они прогнали при этом матабелов к северу через Лимпопо и натравили их на макалаков. Как американский фермер под ударами капиталистического хозяйства гнал индейцев на запад, так бур гнал негра на север. «Свободные республики» между Оранжевой и Лимпопо возникли таким образом как протест против удара, нанесенного английской буржуазией священному праву рабовладельца. Маленькие крестьянские республики находились в постоянной партизанской войне с неграми банту. Длившаяся десятилетиями борьба между бурами и английским правительством решалась на спинах негров. Поводом к конфликту между Англией и республиками послужил негрский вопрос, – освобождение негров, которое якобы отстаивала английская буржуазия. На самом деле, крестьянское хозяйство и крупнокапиталистическая колониальная политика вступили здесь между собой в конкурентную борьбу из-за готтентотов и кафров, т. е. из-за их земли и рабочей силы. Цель обоих конкурентов была одна и та же: подчинение, вытеснение или уничтожение черных, разрушение их социальной организации, присвоение их земли и насильственная эксплоатация их труда. Но методы тех и других глубоко различны. Буры отстаивали застарелое рабство в малом масштабе как основу патриархального крестьянского хозяйства; английская буржуазия отстаивала современные капиталистические методы эксплоатации страны и туземцев. Основной закон Трансваальской республики заявил грубо и резко: «Народ не терпит никакого равенства между белыми и черными ни в государстве, ни в церкви». В Оранжевой и в Трансваале ни один негр не имел права владеть землей, разъезжать без паспорта или показываться на улице, когда стемнеет. Брайс рассказывает случай, когда один крестьянин (притом англичанин) восточного Капдэнда избил своего кафра до смерти. Когда этот крестьянин был привлечен к суду и оправдан, его соседи доставили его домой с музыкой. Белые часто пытались избавиться от платы свободным туземным рабочим тем, что они по окончании работ истязаниями принуждали их к бегству.

Английское правительство придерживалось прямо противоположной тактики. Оно долгое время выступало в качестве защитника туземцев, привлекало на свою сторону вождей, поддерживало

294


их авторитет и пыталось октроировать им право распоряжения землей. Поскольку это было возможно, английское правительство, следуя испытанному методу, превращало вождей в собственников родовых земель, хотя это резко противоречило традициям и действительным социальным отношениям негров. У всех племен земля представляла общую собственность, и даже самые суровые и деспотичные властелины, как вождь матабелов Лобенгула, имели лишь право и обязанность назначать каждой семье участок для обработки, но и этот участок мог оставаться в распоряжении семьи лишь до тех пор, пока она его фактически обрабатывала. Конечная цель английской политики была ясна: она заблаговременно подготовляла грабеж земель в крупном масштабе; вождей туземцев она сделала при этом своим орудием. На первых порах она ограничилась «усмирением» негров при помощи крупных военных операций. До 1879 г. было проведено девять кровопролитных кафрских войн, чтобы сломить сопротивление банту.

Открыто и энергично английский капитал с его действительными намерениями выступил лишь тогда, когда два важных события – открытие алмазных полей Кимберлэя в 1867-1870 гг. и открытие золотоносных рудников Трансвааля в 1882-1885 гг. – открыли новую эпоху в истории Южной Африки. Вскоре начало действовать Британское южноафриканское общество «Сесиль Родс». В общественном мнении Англии произошел быстрый переворот. Жажда южноафриканских сокровищ заставляла английское правительство предпринимать энергичные мероприятия. Никакие расходы и никакие человеческие жертвы не казались английской буржуазии большими для завоевания южноафриканских земель. В Южную Африку вдруг устремился мощный поток эмигрантов. До тех пор он был незначителен: Соединенные штаты отвлекали европейскую эмиграцию от Африки. Со времени открытия алмазных и золотоносных россыпей число белых в южноафриканских колониях начало расти непрерывно: за 1885 год на одном только Уайт-ватерском берегу высадилось 100 000 англичан. Скромное крестьянское хозяйство было отодвинуто на задний план, и на передний план выступило горное дело, а вместе с ним горнопромышленный капитал.

Английское правительство резко переменило фронт в своей политике. В 50-х годах Англия зандриверским и блемфонтейнским договорами признала бурские республики. Теперь началось политическое окружение крестьянских государств оккупациями областей, расположенных вокруг маленьких республик; этим самым им была отрезана всякая возможность к расширению; в то же самое время пожирались столь долго защищаемые и покровительствуемые Англией негры. Английский капитал шаг за шагом продвигался вперед. В 1868 г. Англия взяла под свою власть вследствие якобы многократных настоятельных ходатайств туземцев Базутолэнда[1]. В 1871 г.


[1] «Moshesh, the great Basuto leader, tho whose courage and statesmanship the Basutos owed their very existence as a people, was still alive at the time, but constant war with the Boers of the Orange Free State had brought him and his followers to the last stage of distress. Two thousand Basuto warriors had been killed, cattle had been carried off, native homes had been broken up and crops destroyed. The tribe was reduced to the position of starving refugees, and nothing

295


алмазные поля Уайт-ватерского берега были оторваны от Оранжевой республики в виде «West-Griqualand» и превращены в королевскую колонию; в 1879 г. англичане подчинили себе землю зулусов, чтобы присоединить ее впоследствии к колонии Наталь; в 1885 г. была покорена земля бетшуанов, присоединенная впоследствии к Капской колонии; в 1887 г. Англия подчинила себе матабелов и машонов; в 1889 г. Британское южноафриканское общество получило чартер на обе эти области, – все это было сделано, конечно, как одолжение туземцам и по их настоятельным просьбам[1]; в 1884 и 1887 гг. Англия аннексировала St. Lucia Bai и весь восточный берег вплоть до португальских владений; в 1894 г. она завладела Тонгалендом. Матабелы и машоны пошли на отчаянную борьбу, но общество во главе с Родсом потопило восстание в крови и применило затем испытанный метод цивилизирования и усмирения туземцев – в мятежной области были построены две большие железные дороги.

Крестьянским республикам становилось все более и более тесно в этих объятиях. Да и внутри страны все шло вверх дном. Могучий поток эмиграции и волны нового лихорадочного капиталистического хозяйства угрожали разорвать рамки маленьких крестьянских государств. Противоречие между крестьянским хозяйством и потребностями накопления капитала было поистине кричащим. Республики на каждом шагу обнаруживали неспособность служить новым задачам. Неповоротливость и примитивность администрации, постоянная кафрская опасность, на которую Англия не бросала тогда недовольных взоров, коррупция, которая проникла в народные собрания и благодаря взяткам проводила в жизнь волю крупных капиталистов, отсутствие полицейской охраны, которая обуздывала бы общество своевольных авантюристов, недостаток в водоснабжении и в средствах сообщения для обеспечения выросшей внезапно колонии в 100 000 иммигрантов, недостаточные законы по охране труда, которые ставили бы в известные рамки и регулировали бы эксплоатацию негров в горном деле, высокие таможенные пошлины, которые удорожали для капиталистов рабочую силу, высокие фрахты на уголь – все это вылилось во внезапное и ошеломляющее банкротство крестьянских республик.

В своей тупой ограниченности они против поглотившего их потока грязи и лавы капитализма боролись самыми примитивными средствами, – оружием, которое можно найти лишь в арсенале тупоумных и упрямых крестьян; они лишили всяких политических прав массу «уитландцев», которые значительно превосходили их числом и по сравнению с ними были представителями капитала власти и духа времени! Но это была лишь плохая шутка, а времена были серьезные. Дивиденды сильно страдали от крестьянско-республиканского хозяйничания, Оно стало нестерпимым для капиталисти-


could save them but the protection of the British Government which they had repeatedly implored». (C. P. Lucas, A Historical geography of the British Colonies. Oxford. Vol. IV, стр. 60)

[1] «The eastern section of the territory is Mashonaland, where, with the permission of king Lobengula, who claimed, it, the British South Africa Company first established themselves», (Lukas, l. с., стр. 77).

296


ческих дивидендов, и горнопромышленный капитал взбунтовался. Британское южноафриканское общество строило железные дороги, усмиряло кафров, организовывало восстания уитландцев и в конце концов провоцировало бурскую войну. Час крестьянского хозяйства пробил. В Соединенных штатах война была исходной точкой переворота, в Южной Африке она была его концом. Результат был один и тот же – победа капитала над мелким крестьянским хозяйством, которое со своей стороны возникло на обломках примитивных натуральнохозяйственных организаций туземцев. Сопротивление бурских республик против Англии было столь же безнадежно, как сопротивление американского фермера против господства капитала в Соединенных штатах. В новом Южноафриканском союзе, который, явившись в результате осуществления империалистической программы Сесиля Родса, поставил на место маленьких крестьянских республик современное крупное государство, капитал уже официально взял на себя командную власть. Старые противоречия между англичанами и голландцами были потоплены в новых противоречиях, – в противоречиях между трудом и капиталом: обе нации запечатлели свое трогательное братское единение тем, что один миллион белых эксплоататоров лишил гражданских и политических прав 5 млн. чернокожего рабочего населения. При этом были обойдены не только негры бурских республик: частичное лишение прав захватило и негров Капской колонии, которые в свое время получили от английского правительства политически равноправие. И это благородное дело, которое империалистическая политика консерваторов увенчала бесстыдством и насилием, должно было быть закончено либеральной партией – при исступленных рукоплесканиях «либеральных кретинов Европы», которые с гордостью и умилением смотрели на полное самоуправление и на свободу, дарованные Англией горсточке белых в Южной Африке, – как показатель того, какая творческая сила и какое величие живут еще в английском либерализме.

Разорение самостоятельного ремесла конкуренцией капитала представляет собою менее бурный, но не менее мучительный процесс. Домашняя капиталистическая промышленность является самой темной его стороной. Но на этом вопросе останавливаться излишне.

Общий результат борьбы между капитализмом и простым товарным хозяйством заключается в следующем: поставивши товарное хозяйство на место натурального, капитал сам становится на место простого товарного хозяйства. Следовательно, если капитализм живет некапиталистическими формациями, то он, точнее говоря, живет разорением этих формаций, и если ему для накопления безусловно необходима некапиталистическая среда, то она нужна ему как питательная почва; за счет высасывания ее соков совершается накопление. С точки зрения исторической, накопление капитала является процессом обмена веществ между капиталистическими и докапиталистическими способами производства. Без докапиталистических способов производства накопление не может иметь места, само накопление состоит, с этой точки зрения, в разъедании и ассимилировании этих способов производства. Поэтому накопление капитала без некапита-

297


листических формаций так же невозможно, как невозможно дальнейшее существование этих последних рядом с капиталистическим накоплением. Лишь в постоянном прогрессирующем разрушении некапиталистических формаций даны условия для накопления капитала.

Итак то, что Маркс принял как предпосылку своей схемы накопления, соответствует лишь объективной исторической тенденции процесса накопления и его теоретическому конечному результату. Процесс накопления имеет тенденцию ставить всюду на место натурального хозяйства простое товарное хозяйство, на место последнего – капиталистическое хозяйство: он стремится осуществить во всех странах и отраслях абсолютное господство капиталистического производства как единственного и исключительного способа производства.

Но здесь начинается тупик. Раз конечный результат достигнут, – что является, однако, теоретической конструкцией, – накопление становится невозможным: реализация и капитализация прибавочной стоимости превращаются в неразрешимую задачу. Марксова схема расширенного воспроизводства в момент ее соответствия действительности означает исход, историческую грань процесса накопления и, следовательно, конец капиталистического производства. Невозможность накопления означает с капиталистической точки зрения невозможность дальнейшего развития производительных сил и, следовательно, объективную историческую необходимость гибели капитализма. Отсюда вытекает полное противоречий движение последней империалистической фазы капитала как заключительного периода его исторического пути.

Итак, марксова схема расширенного воспроизводства не соответствует условиям накопления, пока оно прогрессирует: оно не может происходить при наличности определенных взаимоотношений и зависимостей, существующих между обоими крупными подразделениями общественного производства (между подразделением средств производства и подразделением средств существования), как они формулированы в схеме. Накопление является не только внутренним отношением между отраслями капиталистического хозяйства: оно прежде всего является отношением между капиталом и некапиталистической средой; в этой среде каждая из обеих крупных отраслей производства отчасти может вести процесс накопления самостоятельно независимо от другой, причем движения обеих отраслей на каждом шагу перекрещиваются и поглощают друг друга. Вытекающие отсюда запутанные отношения, различие в темпе и направлении хода накопления в обоих подразделениях, их вещественные отношения и отношения стоимости с некапиталистическими формами производства не поддаются точному схематичному выражению. Марксова схема накопления является лишь теоретическим выражением для того момента, когда господство капитала достигает своей последней грани. В этом смысле она является такой же научной фикцией, как его схема простого воспроизводства, которая дает теоретическую формулировку исходной точки капиталистического производства. Но между этими двумя фикциями заключается точное познание накопления капитала и его законов.

298



Глава тридцатая